Позови Витю

Мама просила меня позвать Витю каждую неделю. Всю зиму. А я не позвала.

Вот с этого и начну, потому что всё остальное — оправдания.

Витя, брат мой, уехал из нашего Кривцова в Горький в шестьдесят восьмом, на автозавод. Женился там на Ларисе, городской. В семьдесят втором они приехали к маме жить — у Ларисы с её родителями не ладилось. Прожили два года. Лариса к печке не подходила, полы не мыла, на маму смотрела как на прислугу. Мама терпела, терпела, а потом при тётке Дусе сказала вслух, что невестка у неё белоручка. Лариса устроила крик на всю деревню и поставила Вите условие: или я, или она.

Витя стоял посреди горницы, красный, и кричал маме: «Не мать ты мне больше!» Уехали в тот же вечер. Четыре года ни письма, ни открытки.

А в ноябре семьдесят седьмого маме поставили диагноз. В районе сказали: до весны.

Я её досматривала. Мыла, кормила с ложки, переворачивала. И каждое воскресенье она меня спрашивала:

— Нина, позови Витю. Телеграмму дай.

А я злилась. Он, значит, кричал, он четыре года носа не казал, а теперь ему телеграмму? Пусть живёт со своей Ларисой. Пусть потом узнает — и пусть ему будет, как маме было.

— Дала, мама, — говорила я. — Не едет он.

Она кивала. Отворачивалась к стене.

У окна в горнице стоял Витин стул. Самодельный, ещё отцом сбитый, с выжженной на спинке буквой «В». Мама никому на него не давала садиться, даже гостям. Даже когда болела, просила меня с него пыль вытирать.

Мама умерла в марте. Витю я на похороны не позвала. Он узнал в мае, от двоюродной сестры, случайно.

***

После девятого дня я разбирала мамину тумбочку. Под стопкой квитанций лежали два конверта. На одном её крупным учительским почерком: «Вите. В руки». На другом: «Нине».

Своё я открыла сразу.

«Ниночка. Я знаю, что ты телеграмму не давала. Зоя-почтальонша мне сказала ещё в декабре. Я на тебя не сержусь, ты устала, ты одна со мной, а он нас бросил, ты права.

Только Витино письмо отвези ему сама. В руки, не почтой. И скажи ему, что я на него не сердилась ни одного дня. Ни одного. Мама».

Ещё в декабре. Значит, она с декабря знала, что я вру. И каждое воскресенье всё равно спрашивала. Давала мне шанс. Каждую неделю.

Я просидела над этим листком до темноты.

***

В июне я поехала в Горький. Первый раз в жизни. Адрес взяла у двоюродной. Долго искала улицу, потом подъезд. Поднялась на четвёртый этаж, позвонила.

Открыл Витя. Постаревший, с щетиной. Увидел меня и замер.

Я не стала заходить. Протянула конверт и сказала всё, как было, на площадке, при соседке, которая высунулась из-за двери:

— Мама тебя звала. Каждую неделю звала, всю зиму. Просила меня дать телеграмму. А я не дала. Я ей врала, что ты не едешь. Это я виновата, Витя, не ты. Вот, она тебе написала.

Он взял письмо. Читал прямо там, на площадке, держась за косяк. Потом сел на ступеньку, как маленький, и заплакал.

Из комнаты выглянула Лариса. Посмотрела на нас и закрыла дверь.

***

На Троицу Витя приехал в Кривцово. Один. Мы вдвоём пошли на кладбище, он покрасил оградку, посадил у креста мамины любимые флоксы, которые выкопал у нас под окном.

Вечером зашли в дом. Витя остановился у окна, посмотрел на стул с буквой «В». Я сказала:

— Садись. Она тебе его берегла.

Он сел. И с тех пор каждое лето приезжает на месяц. Сидит на нём по вечерам у окна. А я ставлю ему чай.