Довела до Ташкента

Летом двадцать первого года в Поволжье не было хлеба. Засуха выжгла всё: рожь, пшеницу, траву. К осени в селе Ключи Самарской губернии съели коров, лошадей, собак, кошек. К зиме начали есть лебеду, кору, кожаную упряжь, варенную до мягкости. В декабре в Ключах умер каждый пятый.

Пелагея Сорокина похоронила мужа в ноябре. Он отдавал детям свою долю, пока не лёг. Детей у неё было трое: Ваня девяти лет, Нюра шести, Петя трёх. В январе Петя перестал вставать.

Говорили, что на юге хлеб есть. Что в Ташкенте хлеб продают на рынке, сколько хочешь. «Ташкент — город хлебный», — повторяли в Ключах, как молитву. До Ташкента было две тысячи вёрст.

Пелагея посмотрела на Петю, который лежал на печи и уже не плакал. И решила.

***

Она вышла из Ключей в конце января. С тремя детьми. Петю несла за спиной, привязав платком. Нюру вела за руку. Ваня шёл сам, с узелком, в котором было всё, что у них осталось: три сухаря из лебеды, материнский крестик, отцовский нож.

До Самары шли пешком. Пять дней. Ночевали в заброшенных избах, в сараях, однажды — в снегу, прижавшись друг к другу. В Самаре на вокзале стояли тысячи таких же. Поезда на юг шли раз в неделю, и в них лезли, давя друг друга, на крыши, на подножки, в тамбуры.

Пелагея с детьми влезла в товарный вагон на четвёртый день. Ваню втащил в вагон какой-то солдат. Нюру Пелагея подсадила сама. Петю держала на руках.

Ехали восемнадцать дней. Поезд стоял на станциях сутками. На каждой станции из вагонов выносили мёртвых. Пелагея кормила детей тем, что удавалось выпросить на станциях: варёной свёклой, картофельными очистками, кусочком хлеба, брошенным из окна классного вагона. Себе не оставляла. Однажды, на восьмой день, ей самой стало плохо, она легла на пол вагона и не могла подняться, и Ваня, девяти лет, на станции Оренбург сам вышел из вагона и вернулся с котелком ячменной каши, которую ему дал красноармеец с бронепоезда. Пелагея никогда не узнала, что он отдал за неё. Ваня так и не рассказал.

На двенадцатый день Петя перестал открывать глаза. Пелагея держала его на груди, под кофтой, чтобы грелся, и чувствовала, как он дышит. Редко. Но дышит.

***

В Ташкент они приехали в конце февраля.

На вокзале была толпа. Голодные с Поволжья стояли и лежали везде: на перроне, на площади, на ступенях. Их кормили из котлов в эвакопункте. Пелагея встала в очередь, держа Петю. Очередь шла три часа. Нюра сидела на чемодане чужих людей. Ваня держал мать за подол.

Когда подошла их очередь, раздатчица, молодая узбечка в белом халате, посмотрела на Петю у Пелагеи на руках. Петя не шевелился. Раздатчица что-то сказала по-своему и выскочила из-за котла. Взяла Петю. Пощупала шею.

— Живой, — сказала она по-русски. — Живой. Быстро.

Она унесла Петю куда-то за палатки. Пелагея побежала за ней. Там был медпункт. Врач, пожилой, русский, долго держал Петю, слушал, потом велел дать ему тёплой воды с сахаром. По ложке. Через каждые десять минут.

Пелагея поила его до утра. К утру Петя открыл глаза.

***

Сорокины остались в Ташкенте. Пелагея устроилась на хлопкозавод. Раздатчица из эвакопункта, Фатима, нашла им комнату у своей тётки в махалле. Дети выросли, говоря по-русски и по-узбекски.

Ваня стал инженером. Нюра — учительницей. Петя, которого Пелагея донесла до Ташкента под кофтой, стал врачом. Детским. Он работал в Ташкенте сорок лет. В сорок втором, когда в Ташкент шли эшелоны с эвакуированными детьми из Ленинграда, он встречал их на том же вокзале. И первым делом щупал шею.

Пелагея Сорокина прожила в Ташкенте до шестьдесят девятого года. На её похоронах, на русском кладбище, стояла рядом с её детьми старая Фатима. И плакала, как по своей.