Отца перевёз на телеге

Весной пятьдесят восьмого в Устье пришла бумага: деревня попадает в зону затопления. Ниже по реке достраивали плотину, и к следующей осени вода должна была подняться на одиннадцать метров и лечь там, где стояли сорок дворов, школа, церковь без креста и кладбище на взгорке.

Людей переселяли в новый посёлок за тридцать километров, в степь, на голое место. Дома разрешали раскатать и перевезти, и всё лето по дорогам тянулись подводы с брёвнами, с рамами, с перевязанными верёвкой комодами. А про кладбище в бумаге было сказано отдельно: перенос захоронений производится по заявлению родственников, при наличии справок, в установленный срок и за счёт заявителей; прочие захоронения подлежат санитарной обработке.

Что значит санитарная обработка, объяснил приехавший из района техник. Сровнять бульдозером и засыпать хлоркой.

Николай Ерофеев, сорока лет, механизатор, узнал об этом в августе, когда срок подачи заявлений уже прошёл.

Он поехал в район, отстоял очередь, и женщина в окошке, даже не дослушав, сказала: «Списки закрыты, товарищ». Он поехал ещё раз, к начальнику. Начальник был занят. Он поехал в третий раз и просидел в коридоре до вечера, и ему сказали то же самое.

На кладбище в Устье лежал его отец. Ерофеев Степан Матвеевич, тысяча восемьсот девяностого года рождения, умерший в сорок девятом. Рядом — мать. Николай сам их хоронил и сам ставил кресты, дубовые, и каждую Троицу приходил с женой и детьми, и сидел, и молчал.

В середине сентября, когда бульдозер уже стоял на краю деревни, Николай запряг колхозную лошадь, которую ему дали на перевозку дома, положил в телегу лопаты, лом, два новых гроба, сколоченных в сарае из сосновых досок, и брезент. Жена, Варя, ничего не сказала. Надела старую фуфайку и села рядом.

Они копали ночью, при фонаре, завешенном мешковиной. Земля на взгорке была песчаная, лёгкая. Гробы истлели почти совсем.

Николай опускался в яму и перекладывал то, что осталось, в новые гробы руками, медленно, по одной косточке, и Варя светила ему и молчала, и только один раз, когда он вынул отцовский нательный крестик, потемневший, на истлевшей нитке, отвернулась и закрыла рот рукой.

К рассвету они закончили. Закрыли ямы, чтобы не было видно, и повезли.

Тридцать километров ехали шагом. В новом посёлке кладбища ещё не было, был только колышек с табличкой на краю поля. Николай выкопал там две могилы, первые, опустил гробы и поставил старые кресты, которые привёз тоже.

А через два дня к нему пришли.

Сначала пришла бабка Тимофеевна, у которой в Устье лежали муж и двое сыновей, умерших в тридцать третьем. Она стояла у калитки и не просила, просто стояла. Потом пришли Шишкины. Потом вдова Горбунова. Потом ещё и ещё.

Николай возил всю осень. По ночам, вдвоём с Варей, а потом и с мужиками, которые сначала смотрели, а потом стали брать лопаты. Участковый Комаров узнал в октябре, приехал, долго ходил по новому кладбищу, где уже стояло двадцать крестов, смотрел на свежие холмики. Потом достал блокнот, что-то написал, вырвал листок, скомкал и сунул в карман.

— Я ничего не видел, Ерофеев, — сказал он. — Только к ноябрю чтоб закончили. Вода пойдёт.

К ноябрю закончили. Николай перевёз сорок три гроба.

Вода пришла весной пятьдесят девятого. Два года над ней ещё торчала верхушка колокольни. А на новом кладбище за посёлком первыми слева стоят два дубовых креста, и на одном вырезано: Ерофеев Степан Матвеевич.