Верните мне Олю

Ольга Сергеевна Мельникова узнала, что её мама ей не мать, в марте семьдесят первого, когда ей было двадцать девять лет и она сама уже была матерью двоих детей. Узнала случайно: после похорон отца разбирала с матерью, Прасковьей Ильиничной, старый сундук, и между отцовскими грамотами и облигациями нашла пожелтевший конверт с треугольным штампом полевой почты, а в нём письмо, написанное чужим, торопливым почерком.

«Уважаемая Прасковья Ильинична! Пишет вам Зоя Кравец, мать девочки Оли, которую вы взяли в сорок втором с эшелона на станции Буй. Я жива. Меня тогда сняли с поезда с тифом, я думала, что не выживу, и отдала её вам, потому что вы одна подошли. Сейчас я в Харькове, работаю на заводе. Я узнала ваш адрес через эвакопункт. Пожалуйста, верните мне Олю. Я приеду за ней сама, как только смогу. Зоя. 14 мая 1946 года».

Под письмом был обратный адрес. И больше ничего: ни ответа, ни второго письма.

Ольга прочитала его на полу у сундука. Потом подняла глаза на мать, которая стояла в дверях с чашкой чая и уже всё поняла по её лицу. Чашка дрогнула у Прасковьи в руке, и чай пролился на половик.

— Ты не ответила ей, — сказала Ольга. Не спросила, сказала.

— Не ответила, — ответила мать.

— Она меня искала. Она живая была. А ты…

Прасковья поставила чашку на подоконник. Руки у неё тряслись.

— Тебе было пять лет, Оля. Ты меня мамой звала. Ты спала со мной, ты кашляла по ночам, ты болела корью. Я тебя выходила. Я не могла.

— Ты не могла, — повторила Ольга. — А она могла? Она — смогла?

Она взяла письмо, оделась и уехала из деревни в тот же вечер, на последнем автобусе, не попрощавшись. Дома, в райцентре, она легла лицом к стене и пролежала так два дня, а муж, Николай, носил ей чай и ничего не спрашивал.

***

В апреле Ольга поехала в Харьков.

Адрес из письма оказался старым бараком, давно снесённым. В адресном бюро ей дали другой — улица Плехановская, общежитие завода. В общежитии комендантша долго листала книги и сказала, что Кравец Зоя Петровна проживала тут с сорок шестого по пятьдесят третий. Умерла в пятьдесят третьем. Туберкулёз.

Ольга стояла в вестибюле общежития и смотрела в окно на заводские трубы.

Комендантша, пожилая, добрая, принесла ей из кладовки картонную коробку. Сказала: вещи остались после покойницы, родных не было, никто не забрал. Двадцать лет лежат, выбросить рука не поднималась.

В коробке были: платок, пара стоптанных туфель, зеркальце, фотография молодой женщины с девочкой на руках, на обороте карандашом: «Мы с Олюшкой. Июнь 1941». И три письма, написанные той же рукой, неотправленные. Все три — Прасковье Ильиничне.

Ольга читала их в поезде.

Первое было злое: верните мне дочь, вы не имеете права, я подам в суд. Второе — умоляющее. А третье, последнее, датированное январём пятьдесят третьего года, было коротким:

«Прасковья Ильинична. Я больна, мне говорят — недолго. Я больше не прошу Олю обратно. Я думала много и поняла, что вы правильно сделали, что не ответили. Я бы её увезла в барак, а я сама кашляю кровью. У вас она живая и, наверное, ходит в школу.

***

Из Харькова Ольга поехала не домой, а прямо в деревню. Вошла в избу поздно вечером. Прасковья Ильинична сидела у окна, в темноте, не зажигая лампы, и, судя по всему, так и сидела все эти недели.

Ольга положила перед ней на стол фотографию и три письма.

Прасковья читала долго, поднося листы к самому лицу. Дочитала последнее. Положила на стол. Закрыла глаза.

— Она меня простила, — сказала она.

— Простила, мама, — сказала Ольга.

И это было первое «мама», сказанное ею за два месяца.

Фотографию Зои Кравец Ольга повесила у себя дома, в райцентре, рядом с фотографией Прасковьи Ильиничны. Внукам она объясняет так: это две ваши прабабушки. Одна меня родила. Другая — подошла к поезду.