Отец сказал: рожай

Мне было шестнадцать, когда я поняла, что жду ребёнка. Семьдесят второй год, деревня Устюжка, двести дворов, все друг другу родня через одного.

Отец его был Генка Лобов, восемнадцати лет. Он уже ушёл в армию, в Забайкалье. Я написала ему письмо. Ответ пришёл через месяц. Две строчки: «Это не мой. Не пиши мне больше».

Мать узнала первой. Она отвезла меня в райцентр, в больницу, к своей знакомой. Сказала по дороге: сделаешь, и никто не узнает. Я сидела в коридоре на клеёнчатой кушетке, а мать стояла у окна, и лицо у неё было каменное.

А потом в коридор вошёл отец.

Отец мой, Иван Степанович Сазонов, работал механиком в мастерских, сорок два года. Молчаливый. За всю мою жизнь он со мной говорил, может, раз сто. Не потому что не любил  просто такой. Мать ему не сказала, куда меня везёт. Он узнал от соседки и приехал на мотоцикле.

Он взял меня за руку и поднял с кушетки. Мать бросилась к нему:

— Ваня, ты что? Ты понимаешь, что будет? Позор на всю деревню! Ей шестнадцать! Кто её возьмёт потом с ребёнком?

Отец сказал:

— Рожай, Люба.

И всё. И повёз меня домой на мотоцикле, а мать ехала следом на автобусе.

***

Дальше было то, что мать обещала. Деревня узнала через неделю. Бабы у магазина отворачивались. Директор школы вызвал отца и сказал, что в девятый класс меня не возьмёт: «пример для остальных». Генкина мать, Лобиха, ходила по деревне и всем рассказывала, что я «подцепила» не пойми от кого и теперь вешаю на её сына.

Отец ходил по деревне с каменным лицом. Он ни с кем не спорил. Только однажды я видела, как у мастерских мужики что-то сказали ему вслед, со смешком, — и он развернулся, подошёл и долго смотрел на того, кто сказал. Тот отвернулся первым.

Мать со мной не разговаривала три месяца. Готовила, ставила тарелку на стол и уходила.

В школу отец пошёл сам. Не к директору — в район, в роно. Я не знаю, что он там говорил.

Он вообще не умел говорить. Но в сентябре меня взяли в девятый, в вечернюю школу в райцентре, и отец каждый вечер возил меня туда на мотоцикле, тридцать километров, и ждал под окнами до десяти.

***

Сын родился в марте семьдесят третьего. Когда меня выписывали, отец стоял на крыльце роддома с букетом из бумажных цветов, которые сам склеил из какой-то обёртки — живых в марте было не достать. Он взял сверток, посмотрел в лицо внуку и сказал:

— Степан. Как деда моего.

На крестины он позвал всю деревню. Поставил столы во дворе, зарезал поросёнка. Мать ругалась, что никто не придёт, что опозоримся ещё больше. Отец молчал.

Пришло человек пятнадцать. Потом двадцать. Потом, к вечеру, — почти все. Последней пришла Лобиха. Постояла у калитки. Отец вышел к ней сам, налил стопку и сказал:

— Заходи, Нина Фёдоровна. Внука смотреть. Твоего тоже.

Лобиха заплакала у калитки. Мать моя тоже. Вместе плакали.

Генка в деревню после армии так и не вернулся. А Степана отец вырастил как своего. Научил всему, что умел: мотоцикл, трактор, токарный станок. Степан сейчас главный инженер в районе. А на отцовской могиле стоит памятник, который он сварил сам.