Не брала я, мама

У нас в Тополевке про это долго говорили, я вам расскажу как было.

Свекровь Галины, Агафья Петровна, копила гробовые. Двадцать лет копила, с пенсии, с продажи яиц, по рублю, по трёшке. Держала в чулке, в сундуке под бельём. Вся деревня знала, что у Агафьи гробовые лежат, на хороший гроб, на поминки, на памятник.

И вот в пятьдесят восьмом, в мае, полезла Агафья в сундук — а чулок пустой.

Ох, что тут было. Она выбежала на улицу, в одной рубахе, и как закричит на всю улицу:

— Обокрала! Невестка обокрала! Галька! Больше некому!

А больше и правда некому было: в доме жили Агафья, сын её Колька, Галина да двое ребятишек. Колька в тот день, говорят, на тракторе в поле был.

Галина вышла на крыльцо. Стоит, бледная. Бабы уже собрались у калитки, слушают.

— Не брала я, мама.

— Врёшь! Я видела, как ты у сундука вчера крутилась!

— Я бельё клала.

— Бельё! Вон из моего дома! Воровка!

И ведь Галина — что ни скажи — молчит. Не оправдывается, не плачет. Стоит и молчит.

***

Неделю Галину в деревне звали воровкой. В магазине продавщица деньги у неё пересчитывала два раза. Соседки отворачивались. Свекровь с ней не разговаривала, ела отдельно, а вечерами сидела у сундука и плакала: двадцать лет, двадцать лет копила.

А Колька пил. Пил всю неделю, каждый вечер, где-то у мужиков на конюшне. Агафья думала — с горя, что жена воровкой оказалась.

А на восьмой день пришёл к Агафье конюх Степан, старый, и говорит:

— Агафья. Ты на невестку зря. Колька твой у меня неделю с мужиками пьёт. И угощает. Сам угощает. Откуда у тракториста в мае деньги, ты подумай.

Агафья побелела. Сидела долго. Потом пошла в дом, где Галина у печи стояла.

— Галя. Это Колька взял?

Галина опустила глаза.

— Ты знала?

— Знала, мама. В тот же день знала. Чулок у него в фуфайке видела.

— А чего ж ты молчала? Неделю молчала? Тебя ж вся деревня…

Галина сказала тихо:

— А вам бы каково было, мама? Что родной сын украл? У вас сердце больное. Пусть уж лучше я.

***

И вот тут, понимаете, Агафья сделала то, чего от неё никто не ждал. Она надела праздничный платок, взяла Галину за руку и пошла с ней по деревне. До магазина. А у магазина, как раз очередь за хлебом стояла, человек двадцать.

Агафья встала перед всеми и сказала:

— Бабы. Я неделю назад невестку свою воровкой назвала. Я перед ней виновата. Не брала она. Гробовые мои сын пропил. А она молчала, чтоб я не узнала. Вот так. Кто ей ещё хоть слово скажет — со мной будет дело иметь.

И поклонилась Галине. В пояс. При всех.

Кольку она потом из дома выгнала на месяц, жил у Степана на конюшне. Вернулся трезвый и год не пил. А гробовые Агафья больше не копила. Сказала: Галя меня и так похоронит, как надо.

Галина и похоронила. В шестьдесят девятом. С хорошим гробом и поминками на всю деревню.