Язык колокола

Слушайте, как оно было, потому что в нашей Ивановке про это уже мало кто помнит, кроме меня да колокольни.

Колокол с нашей колокольни сняли в тридцать пятом. Приехали из района с лебёдкой, сняли и увезли на переплавку, а колокольню заперли и устроили склад. Только язык у колокола, тот железный, что бьёт, увезти не успели. Его унесла бабка Анфиса. Стояла при снятии, видела, как лебёдка тянет, и когда колокол пошёл вниз, язык отскочил. Анфиса его в подол и бегом.

Пятьдесят шесть лет прятала. Сначала в земле под сеновалом, потом в сундуке под бельём.

Её за это ославили: «богомольная, ненормальная, железо в сундуке держит». Дети кричали ей вслед «бабка-колокол». Председатель дважды приходил с обыском и ничего не нашёл. Анфиса стояла в дверях и крестила его в лицо.

Пятьдесят шесть лет прожила она с этим железом, горбатая, без мужа и без детей. Спрашивали: «Зачем тебе?» — «А как же без языка? — отвечала она. — Колокол без языка — труба. А когда новый повесят, ему чем бить?»

В девяносто первом храм открыли. Отлили новый колокол — по старой фотографии и по обмерам, что нашлись в церковной книге. Всё сошлось, кроме языка: кузнец сказал, что с языком выйдет не раньше весны. Батюшка за голову хватался, староста ругался.

Анфиса к тому времени уже почти не ходила, ей было девяносто. Но услышала и пришла, опираясь на внука. Принесла завёрнутый в холстину тяжёлый предмет. Развернула у колокольни перед всем народом.

— Это от того, старого. Ставьте.

Староста сказал: «Бабка, не подойдёт». Но мужики померили и ахнули: подошёл. Кузнец потом говорил, что и к лучшему: старая сталь.

В первое воскресенье на Пасху ударили в тот колокол. Звон пошёл над всей Ивановкой, низкий, густой, такой, какого не слышали пятьдесят шесть лет. Анфиса сидела на лавке у колокольни, держа внука за рукав, и слушала, не крестясь, потому что руки у неё не поднимались.

Когда стих последний удар, она сказала: «Ну вот. Теперь можно».

Через месяц её схоронили. А колокол по сей день зовут её именем.