Сын за отца не отвечает

Моего мужа, Петра Гусева, в сорок втором взяли в плен под Харьковом. В сорок третьем он пошёл к Власову. Это я узнала в сорок шестом, когда в сельсовет пришла бумага. Его осудили на двадцать пять лет. Он был в лагере под Воркутой.

Я про него ничего не знала все эти годы. Думала, пропал без вести. Ждала. А оказалось — вот.

Мне было тридцать. Сыну, Мите, — десять.

***

В деревне сразу узнали. Председатель сельсовета зачитал бумагу при всех. Специально, как я потом поняла.

С того дня я стала власовка. Жена изменника. На ферме со мной никто не разговаривал. В магазине мне отпускали последней. На собраниях я сидела одна в углу.

Но это бы ничего. Я бы вытерпела.

А Митю били.

В школе. Каждый день. Мальчишки окружали его на перемене и кричали: власовский выродок! Твой отец предатель! Твой отец наших стрелял! И били. Учительница видела и отворачивалась. Однажды сама сказала ему при классе: тебе, Гусев, лучше бы помолчать, твоя фамилия не та, чтобы руку тянуть.

Митя приходил домой в синяках. Молчал. Я мазала его, тоже молча.

***

В апреле сорок седьмого он пришёл без синяков. Но с другим. Сел на лавку и сказал:

— Мам. Я в школу не пойду больше.

— Почему?

— Меня из пионеров выгнали. Сегодня. На линейке. Галстук сняли. При всех.

Он сказал это ровно, без слёз. И я поняла, что это хуже синяков.

***

Ночью я не спала. Я думала о Петре. Что он сделал — я не знала. Может, правда стрелял. Может, нет. Может, выбора у него не было. Я не знала и никогда не узнаю.

Но Митя — что он сделал?

Утром я надела свой единственный выходной платок. Взяла Митю за руку. И пошла в школу.

***

Шла линейка. Весь школьный двор. Директор, учителя, дети. Я провела Митю через весь двор, в середину. Встала перед директором.

— Иван Фёдорович, — сказала я громко, чтоб все слышали. — Мой сын пионер?

Директор растерялся.

— Анна Ивановна, тут решение совета дружины…

— Я знаю. Я спрашиваю: мой сын в чём виноват? Он сжёг что-то? Украл? Предал кого?

Директор молчал.

— Его отец предатель, — сказал кто-то из учителей.

Я повернулась на голос.

— Его отец — да. А он — нет. Товарищ Сталин сказал: сын за отца не отвечает. В тридцать пятом году. По радио. Я сама слышала. Вы что, против товарища Сталина?

***

Во дворе стало тихо так, что слышно было, как воробьи дерутся на крыше.

Директор побледнел. Учительница, что говорила, отступила за спины.

Я стояла и держала Митю за руку. У меня тряслись колени. Я понимала, что сделала. Что меня за это могут. Что угодно.

Директор долго молчал. Потом сказал тихо:

— Совет дружины пересмотрит.

***

Через неделю Мите вернули галстук. Не на линейке. В учительской, тихо. Но вернули.

Бить его перестали. Не сразу. Но перестали. Потом один мальчишка, Колька Зотов, чей отец погиб под Сталинградом, подрался за Митю с другими. Сказал: его отец — это его отец, а Митька — мой друг.

Петра я так и не увидела больше. Он умер в лагере в пятьдесят третьем. Мне пришло извещение.

Митя вырос. Стал агрономом. Женился. Сына назвал Петром. Я спросила: зачем, в честь кого? Он сказал: в честь отца. Я его не знаю. Но он мой отец. Пусть будет Пётр. А какой — пусть мой сын сам решит, когда вырастет.