Через трубочку

Фельдшера Аркадия Лунина в Заполье не любили. Он приехал в сорок шестом, после армии, тридцатилетний, худой, с вечно воспалёнными глазами, и в первую же зиму всем стало известно, что по воскресеньям он пьёт. Пьёт один, у себя в медпункте, запершись, и в понедельник принимает больных с дрожащими руками и запахом, который не перебивал даже карболовый. Аркашка-пьяница, говорили про него, и к нему шли только тогда, когда идти больше было некуда, потому что до района было тридцать вёрст и зимой туда не проехать.

Прасковья Рыжова пошла дальше всех. Осенью сорок седьмого её младший, Колька, распорол ногу о борону, и Аркадий, промывая рану, накричал на неё за то, что привезла на третий день, когда уже начало гноиться. Прасковья не простила. Она написала в районный здравотдел жалобу, что фельдшер пьяница и грубиян, собрала под ней одиннадцать подписей и отвезла сама.

Жалобу обещали рассмотреть весной.

А в январе сорок восьмого у Прасковьи заболела Танечка, пяти лет.

Сначала горло, потом жар, потом голос стал сиплым и пропал, а к вечеру третьего дня девочка дышала со свистом, широко открывая рот, втягивая под рёбрами кожу, и губы у неё были синие. Прасковья знала, что это такое: в двадцатые годы от такого у её матери умерли двое. Дифтерит, удавка. Плёнки в горле, которые растут, пока не закроют дыхание совсем.

На дворе мело третий день. Дорогу на район замело так, что лошадь проваливалась по брюхо.

Прасковья завернула Танечку в тулуп и побежала в медпункт.

Аркадий был трезв. Он посмотрел девочке в горло при свете керосиновой лампы, послушал, как она дышит, и сказал одно слово: «Поздно». И Прасковья упала на колени и стала хватать его за руки, а он отстранил её и сказал уже другим, деловым голосом:

— Не поздно. Держать будешь. Воду кипяти.

Сыворотки у него была одна ампула. Он ввёл её. Но сыворотка действует через сутки, а дышать девочка могла ещё полчаса.

Тогда он разложил на чистой простыне инструменты, прокипятил их в кастрюле на примусе, велел Прасковье держать голову, а соседке, прибежавшей на крик, — лампу, и сделал то, что в армии делал под Кёнигсбергом раненым в горло: разрезал кожу на шее ниже гортани и вставил в разрез трубку. Девочка вздрогнула и обмякла. Воздух не шёл: трубку забивали плёнки и слизь.

Отсоса у него не было. Был резиновый катетер.

Аркадий наклонился над девочкой, взял катетер в рот, другой конец ввёл в трубку и стал отсасывать. Сплёвывал в таз и снова наклонялся. Прасковья смотрела на его лицо, мокрое от пота, и на то, как он, не разгибаясь, снова и снова делает это, и вспоминала, что ещё её мать говорила: доктора от этого и умирали.

На шестой или седьмой раз Танечка вдохнула. Со свистом, с хрипом, но сама, и грудь её поднялась ровно.

Аркадий сел на пол, прислонился к печке и закрыл глаза.

— Теперь сыворотка, — сказал он. — Теперь дождёмся.

***

Через четыре дня свалился он сам. Горло, жар, сиплый голос. Сыворотки больше не было: последнюю ампулу он отдал Танечке.

Прасковья пришла в медпункт с узлом и больше оттуда не уходила. Три недели. Поила его с ложки морсом, меняла рубашки, грела кирпичи, по ночам сидела рядом и слушала, дышит ли. Бабы сначала ахали: Прасковья, ты ж на него жалобу писала. Потом стали носить: кто молока, кто курицу, кто дрова. Председатель на второй неделе пробился через заносы на санях в район и привёз сыворотку.

Аркадий выжил. В марте он встал на ноги, исхудавший так, что халат висел на нём, как на вешалке.

В апреле Прасковья поехала в районный здравотдел. Нашла там свою жалобу, с одиннадцатью подписями. Попросила назад. Ей не хотели отдавать, говорили, что бумага уже зарегистрирована. Прасковья сказала, что тогда напишет новую — на здравотдел. Жалобу ей отдали.

Дома она сожгла её в печке. А на Пасху отнесла Аркадию кулич и сидела у него в медпункте, пока он не съел два куска. Танечка сидела рядом и показывала ему на шее белый шрам.