Три рубля лишних

Клавдию Семёнову у нас звали Клавка-тетрадка. Это она двадцать лет простояла в нашем сельмаге за прилавком и ни одной спички в долг не дала без записи. Возьмёшь буханку — запишет. Возьмёшь пачку соли — запишет. Тетрадка у неё была толстая, в клеёнчатой обложке, и бабы её ненавидели больше, чем председателя.

— Жадина, — говорила Нюра Сидорова. — Удавится за копейку.

А Нюра должна была больше всех. У Нюры пятеро, мужик утонул в пятьдесят девятом, сама на ферме за копейки.

В шестьдесят четвёртом, в марте, приехала из райпо ревизия. Ревизор, Глеб Аркадьевич, длинный, в очках, пересчитал всё до последней пуговицы и вышел к Клаве с бумагой:

— Недостача, Клавдия Ивановна. Триста двенадцать рублей. Три дня даю. Не будет денег — передаю в суд.

Триста двенадцать рублей — это ж Клавина зарплата за пять месяцев. Клава побледнела, но ничего не сказала. Только тетрадку свою прижала к груди.

— Куда дела-то? — спрашивали бабы.

— Растратила, — отвечала Клава. И всё.

Деревня гудела. Кто говорил — домой таскала, кто — сыну в город отсылала. Нюра Сидорова у колодца громче всех:

— Вот! Я ж говорила, жадина! Нас за копейку записывала, а сама!..

***

А вечером к Нюре прибежал Клавин младший, Сашка, лет девяти. Он с Нюриным Петькой дружил.

— Тёть Нюр, мамка плачет. Тетрадку в печку хотела кинуть. Я отнял.

И протягивает. Ту самую, в клеёнке.

Нюра открыла. А там не долги. То есть долги — но не простые. Против каждой фамилии: «Сидорова Анна — 24 руб. 60 коп. Не напоминать: пятеро». «Кузина Мария — 18 руб. Не спрашивать до осени». «Дед Лукьян — 31 руб. Не брать вовсе. Один». И так тридцать страниц. Двадцать лет.

Клава, выходит, не жадничала. Она в долг давала всем, кто не мог заплатить, — только записывала, чтобы с ревизией сводить. Каждый год свои деньги докладывала, сколько могла. А в этот год не смогла.

И молчала, потому что тетрадку показать — значит всю деревню перед ревизором бедняками выставить.

Нюра посидела с этой тетрадкой. Потом надела фуфайку и пошла по дворам.

***

Всю ночь она ходила. С тетрадкой. В каждый дом заходила и показывала: вот тут ты, вот столько. Кто плакал. Кто ругался. Дед Лукьян вынул из-под матраса последние, похоронные, и отдал все тридцать один рубль. Мужики скинулись за тех, кто совсем не мог.

Нюра свои двадцать четыре шестьдесят отдала поросячьими деньгами: поросёнка к осени собиралась продавать, а продала на следующий день, соседу.

На третий день утром Нюра пришла в сельмаг и высыпала на прилавок перед ревизором всё, что собрали. Мелочью, рублями, трёшками.

Глеб Аркадьевич пересчитал. Два раза.

— Триста пятнадцать, — сказал он. — Три рубля лишних.

Клава стояла белая, смотрела на Нюру и молчала.

— Это не лишние, — сказала Нюра. — Это мой долг, с процентами. А то ты ж записывала, а ни разу не напомнила.

Ревизор протокол порвал.

А три рубля Клава записала в тетрадку. На последней странице, отдельно: «Должна деревне — 3 руб.». Так и не вернула. Тетрадка у Сашки теперь хранится.

Клавку-тетрадку у нас и дальше так звали. Только уже по-другому.