Подали ребёнка из вагона

В марте тридцать первого года через станцию Котельнич шли эшелоны со спецпереселенцами. Раскулаченных с Украины, с Кубани, с Поволжья везли на север, в тайгу, на лесоповал. Товарные вагоны, по сорок человек в каждом, с зарешёченным окошком под крышей. Эшелоны стояли на станции по часу, по два, пока меняли паровоз. Двери не открывали. Конвой ходил вдоль состава.

Дарья Мухина, двадцати восьми лет, жена путевого обходчика, жила в будке у самых путей. Детей у них с мужем не было. Шесть лет не было. Она уже не надеялась.

Эшелоны она видела каждую неделю. Слышала из вагонов детский плач. Иногда из окошек протягивали руки, просили воды. Конвой стрелял в воздух, если кто подходил.

***

В тот день эшелон встал прямо напротив её будки. Был мороз, двадцать градусов. Дарья вышла с ведром к колодцу. И увидела в окошке вагона женское лицо.

Женщина смотрела прямо на неё. Молодая, чёрная от грязи, с запавшими глазами. Она что-то говорила. Дарья не слышала через стенку. Потом женщина подняла к решётке свёрток.

Дарья поняла.

Она оглянулась. Конвоир стоял в конце состава, у паровоза, курил. Спиной.

Дарья подошла к вагону. Женщина просунула свёрток между прутьями решётки. Свёрток был маленький, едва пролез. Дарья встала на цыпочки, приняла его. Тёплый. Лёгкий.

Женщина сказала через решётку, по-украински, торопливо:

— Галя. Її звати Галя. Вона не доїде. Двоє моїх вже померли в дорозі. Візьміть. Христом Богом.

И отошла от окна.

***

Дарья стояла у вагона со свёртком на руках. Конвоир обернулся. Увидел её. Пошёл вдоль состава.

Дарья спрятала свёрток под шаль. Взяла ведро. Пошла к колодцу.

Конвоир крикнул:

— Эй! Ты чего у вагона?

— Воды им хотела дать, — сказала Дарья. — Жалко.

— Не положено. Иди отсюда.

Дарья пошла. Медленно. Свёрток под шалью не шевелился. Не пикнул.

Эшелон ушёл через полчаса. Дарья стояла у окна будки и смотрела, как уходит последний вагон. Тот, в окошке которого было женское лицо.

***

В свёртке была девочка. Месяцев шести. Худая, синяя, в мокрых пелёнках. С крестиком на шнурке. На крестике было нацарапано: «Галя Гнатюк. 1930».

Дарья развернула её, обтёрла тёплой водой, завернула в свою кофту, положила на печь. Потом побежала к соседке, у которой была коза, за молоком.

Вечером пришёл с обхода муж, Пётр. Увидел на печи ребёнка. Остановился в дверях.

— Это что?

Дарья рассказала.

Пётр долго стоял. Потом сказал:

— Ты понимаешь, что, если узнают…

— Понимаю.

— Это кулацкий ребёнок. Спецпереселенка. За это посадят. Обоих.

— Понимаю, Петя.

Пётр подошёл к печи. Посмотрел на девочку. Та спала, приоткрыв рот.

Он вздохнул. Сел на лавку. Снял шапку.

— Ну, — сказал он. — Будем говорить, что твоя сестра в Вятке померла родами. А это — её.

***

Галю записали Мухиной. Дочерью Петра и Дарьи. Через знакомого в сельсовете, за мешок картошки.

Она выросла у путей. Знала каждый поезд по гудку. Окончила семилетку, потом железнодорожный техникум. Стала дежурной по станции. Той самой, Котельнич.

Про то, как она попала к Мухиным, Дарья рассказала ей в пятьдесят шестом. Когда начали отпускать спецпереселенцев. Отдала крестик с нацарапанным именем.

Галя искала свою мать три года. Писала в архивы, в комендатуры, в сельсоветы на Украине. В пятьдесят девятом пришёл ответ: Гнатюк Оксана Петровна, 1909 года рождения, спецпереселенка, умерла в посёлке Красновишерск в 1933 году. Других сведений нет.

Галя поехала в Красновишерск. Кладбище спецпосёлка заросло. Могил было не найти.

Она поставила на опушке крест. Деревянный. И написала на нём: «Оксане Гнатюк. Ты меня подала. Я доехала. Твоя Галя».