Сказал маме, что в школе кормят

Мне давали. Отец погиб в сорок третьем. Мне было десять.

А дома у нас была мама и Нюрка, сестрёнка, пять лет. И картошка. Которая кончалась.

***

Мама делила картошку на троих. Каждый вечер. Мне — как взрослому. Говорила: ты мужик, тебе расти.

Я ел. А потом в марте увидел, как мама ест.

Она брала свою картофелину. Чистила. Отдавала половину Нюрке. А сама ела кожуру. Очистки. Я видел. Она думала, я сплю.

***

На следующий день в школе я съел только суп. Хлеб спрятал в карман. Принёс домой.

Вечером мама поставила на стол картошку. Стала делить.

Я сказал:

— Мам. Мне не надо. Меня в школе кормят. Каждый день. Суп и второе. И хлеб. Я сыт.

Мама посмотрела на меня.

— Правда?

— Правда. Учительница сказала: Гусеву давать двойную порцию, он растёт. Я наелся. Вот, даже хлеб остался.

Я положил на стол кусок хлеба. Из кармана.

Мама долго смотрела на хлеб. Потом на меня.

— Ну, раз так, — сказала она.

И поделила картошку на двоих. Себе и Нюрке.

***

Так я делал два месяца. Март и апрель. Каждый день в школе съедал только суп. Хлеб — домой. Маме говорил: в школе наелся.

Второго в школе не давали. Двойной порции не давали. Я врал.

В апреле я упал на уроке. Прямо за партой. Учительница, Анна Ивановна, подняла меня. Посмотрела. Отвела в учительскую. Дала чаю с сахаром.

Спросила: Гусев, ты что, совсем не ешь?

Я молчал.

Она спросила: а хлеб твой куда?

Я не выдержал. Рассказал.

***

Вечером Анна Ивановна пришла к нам домой. Мама открыла. Испугалась: учительница.

Анна Ивановна села за стол. Рассказала маме. Про хлеб. Про двойную порцию, которой не было. Про то, как я упал.

Мама слушала. Потом посмотрела на меня. Долго.

— Петя. Ты зачем?

— Я видел, как ты очистки ешь, — сказал я.

Мама закрыла лицо руками.

***

Анна Ивановна ушла. А на следующий день в школе мне давали двойную порцию. Суп и хлеб — два раза. Анна Ивановна отдавала мне свой обед. Учительский. Я узнал потом.

А мама вечером делила картошку на троих. Ровно. И если я пытался отдать свою — брала меня за руку и говорила: не смей. Мы теперь все едим. Все.

Мы дожили до урожая. Все трое.

***

Когда маме было восемьдесят, я сидел с ней на кухне. Она чистила картошку. Я смотрел, как она срезает кожуру. Тонко-тонко. Как в сорок седьмом.

Она поймала мой взгляд. Улыбнулась.

— Помнишь?

— Помню, — сказал я.

— Врун ты был, Петька, — сказала она. — Самый лучший врун на свете.