В испанку всех выходила

Это было осенью восемнадцатого. Мне было двенадцать. А рассказ этот — про мою мать, Анисью Лукину.

В октябре в нашу деревню, Ракитино, пришла испанка. Так называли грипп. Он пришёл с фронта, с солдатами, которые возвращались домой после германской. Валил людей за три дня. Жар, кашель, синие губы. И всё.

За неделю в Ракитине слегли сорок дворов. Фельдшера не было: его взяли в армию. Доктора в уезде — один на сто вёрст.

Люди закрывались по избам. Боялись ходить друг к другу. Мёртвых не хоронили по три дня — некому было копать.

***

Мать моя, Анисья, тридцати лет, вдова — муж погиб в шестнадцатом в Карпатах — сидела с нами, с тремя детьми, и не выпускала никуда. Окна заткнула тряпками. Двери заперла.

А потом, на пятый день, пришла Нюрка Гаврилова. Соседка. Стучала в окно и кричала: Анисья, у меня все лежат. Муж, свекровь, трое ребят. Я сама еле стою. Помоги.

Мать моя стояла у двери. Мы, дети, сидели на печи и смотрели на неё.

Я тогда видела по её лицу: она думала. Если пойдёт — принесёт заразу домой. Если не пойдёт — Гавриловы помрут.

Она сказала нам:

— Сидите. Никуда. Если я не вернусь — к бабке Мотре идите.

И открыла дверь.

***

Она выходила Гавриловых. Всех пятерых. Поила горячим отваром из липы и малины. Обтирала уксусом. Меняла рубахи. Кормила с ложки.

Потом пошла к Мухиным. Потом к Лаптевым. Потом к Зотовым.

Она ходила по деревне три недели. Каждый день. Из избы в избу. Ночевала, где падала. Домой приходила раз в два дня — посмотреть на нас через окно. Не заходила. Боялась.

Мы видели её в окно. Она худела с каждым разом. Под глазами — чёрные круги.

***

На четвёртой неделе она заболела сама.

Её принесли домой на руках. Положили на лавку. Жар. Кашель. Губы синие.

Я тогда сидела у неё всю ночь. Мне было двенадцать. Я делала всё, что она делала другим. Отвар. Уксус. Рубаха.

Под утро она открыла глаза. Посмотрела на меня. Сказала:

— Дуняша. Ты как?

— Хорошо, мам.

— Ну вот. А ты боялась.

***

Мать выжила. Из сорока дворов, которые болели, в Ракитине умерло двадцать два человека. Без неё было бы больше.

Её потом всю жизнь звали в Ракитине «наша Анисья». Без фамилии. Все знали, какая.

А в тридцатом году, когда её раскулачивали — у неё была корова и лошадь, этого хватило — сход отказался подписывать бумагу. Весь. Восемьдесят человек. Председатель кричал, грозил. Никто не подписал. Её оставили.

Это был единственный раз, когда Ракитино отказалось. За неё. Я там была. Я помню.