Сын с хлебом

Иван вернулся в октябре сорок шестого, когда деревня уже перестала ждать тех, кого не дождалась.

Он стоял у калитки, и сердце билось так, что он слышал его в ушах. Пять лет. Бревенчатый дом, рябина, которую сажали вместе. В окне мелькнула Груня, похудевшая, в платке по-старушечьи. Она выбежала на крыльцо и замерла. А за её юбку держался мальчишка лет двух. Беловолосый.

Иван посмотрел на него и не сказал ни слова.

— Ваня, — выдохнула Груня. — Похоронка пришла в сорок третьем. Я думала…

— Чей?

— Квартировал у нас раненый. Из госпиталя, без ноги. Умер в сорок четвёртом, не дожил. Я не знала, что понесла. Ваня, я не…

Он повернулся и пошёл по улице. Не к соседям, не в кабак, а к колодцу в конце деревни. Сел на сруб, положил рядом вещмешок. Смотрел в одну точку. Мимо шли бабы с вёдрами, шептались: «Вернулся. А она-то…» — и обходили его по дуге, как обходят бомбу.

Смеркалось, холодало. Он не заметил, как рядом появился мальчик. Тот самый.

Выбрался из дома и дошёл по грязи через всю деревню в одной рубашонке, и теперь стоял перед чужим дядей, задрав голову. В руке у него был кусок чёрного хлеба, мокрый от слюней, надкушенный.

— На, — сказал мальчик.

В деревне давно знали: если сидит человек и смотрит в землю, надо дать ему хлеба. Так детей учили ещё в войну.

Иван взял. Хлеб был тёплый от детской ладошки и пах домом. Он откусил. Потом ещё. Мальчик серьёзно смотрел.

— Как звать? — спросил Иван хрипло.

— Ваня.

— Тоже Ваня, — сказал Иван и усмехнулся горько, и не узнал свой голос.

Из темноты, спотыкаясь, прибежала Груня, схватила сына, замерла.

— Я в твою честь назвала, — прошептала она. — Пока ты воевал. Чтоб хоть имя твоё в доме было.

Иван встал, поднял вещмешок.

— Холодно ему, — сказал он. — Пойдём в дом.

Он взял мальчика у неё из рук. Тот не противился. Так они и пошли, втроём, по тёмной деревне к дому с рябиной.