Каждое воскресенье сорок вёрст

Сына у меня забрала свекровь. Это было в сорок шестом, через месяц после того, как Ваня, муж мой, умер от ран.

Он вернулся с фронта в сорок пятом, без ноги, с осколком под сердцем. Прожил год. Мы жили у его родителей, в Ракитине. А когда его похоронили, свекровь, Пелагея Савельевна, сказала мне на поминках:

— Ты молодая, Нюра. Двадцать три года. Ещё выйдешь, ещё родишь. А Колька наш, Ванин. Он у нас останется. Это всё, что от сына осталось.

— Он и мой.

— Твой, твой. Только у тебя ни кола ни двора. Иди к своим. А внука мы сами поднимем.

Свёкор, Савелий Кузьмич, был председатель сельсовета. Против него в Ракитине никто слова сказать не мог. Он сходил в район, вернулся с бумагой. Колька записан на деда опекуном. Мать — «по семейным обстоятельствам не имеет возможности».

Меня выставили с одним узлом. Кольке было два года. Он кричал, тянул ко мне руки. Пелагея Савельевна держала его и закрывала дверь.

***

Я ушла к матери в Сосновку. Сорок вёрст от Ракитина.

И каждое воскресенье ходила к сыну. Пешком. В субботу после работы на ферме выходила, ночевала у дороги в стогу или в чужой бане, к обеду воскресенья приходила в Ракитино.

Меня не пускали. Первые два месяца я стояла у калитки, а Пелагея Савельевна выносила Кольку на крыльцо, на минуту, чтобы я посмотрела издали. Потом уносила.

Я стояла у калитки до вечера. Потом шла обратно сорок вёрст.

Летом, осенью, зимой. В метель я шла, в распутицу шла. Однажды в марте провалилась в ручей и пришла к их калитке мокрая до пояса. Савелий Кузьмич вышел на крыльцо, посмотрел и ничего не сказал. Но в тот день Кольку вынесли на полчаса. И мне дали подержать.

***

Через год Колька меня стал узнавать. Издали, у калитки. Кричал: «Мама!» и рвался с крыльца. Пелагея Савельевна держала его крепко.

Через два года в Ракитине про меня уже знала каждая собака. Бабы выходили к калитке и смотрели, как я стою. Одна, тётка Матрёна, стала выносить мне кружку молока. Потом и другие. Потом кто-то сказал Пелагее Савельевне прямо, у колодца:

— Савельевна, побойся Бога. Мать два года к сыну ходит. Сорок вёрст. Ты б так ходила?

Пелагея Савельевна промолчала.

***

В сорок восьмом году, в октябре, я пришла, как всегда, в воскресенье. И калитка была открыта.

На крыльце сидел Савелий Кузьмич. Один. Колька возился у его ног с деревянной лошадкой.

— Заходи, Нюра, — сказал он.

Я зашла. Колька увидел меня и бросился ко мне. Я подхватила его. Он был тяжёлый, четыре года.

— Пелагея в район поехала, — сказал Савелий Кузьмич. — Я ей сказал: хватит. Сам бумагу переделаю. Бери его. Забирай. Только…

Он замолчал. Потом сказал, глядя в землю:

— Только приводи к нам. Хоть иногда. Он ведь Ванин. Последнее, что от Вани.

— Приведу, — сказала я. — Каждое воскресенье приводить буду.

***

Колька ушёл со мной в тот же вечер. Я несла его на руках сорок вёрст, а когда уставала — сажала на плечи.

И потом, все годы, каждое воскресенье мы с ним ходили в Ракитино. Сначала пешком. Потом на велосипеде. Потом Колька подрос и стал ходить сам. А когда хоронили Пелагею Савельевну, в шестьдесят первом, он нёс гроб. И я шла рядом с Савелием Кузьмичом, под руку.