Ванечка не дурачок

Ванечка у меня родился в пятьдесят девятом. Особенный. Врачи в районе сказали слово, которого я не запомнила. А потом сказали по-простому: умственно отсталый. Будет как ребёнок всю жизнь. Сдайте в специнтернат, мамаша, не мучайтесь.

Я не сдала.

Муж мой, Гриша, ушёл через год. Сказал: не могу на это смотреть. Уехал на шахты. Я осталась с Ванечкой одна.

Ванечка ходить начал в три года. Говорить в пять. Говорил мало, слова путал. Лицо у него было круглое, глаза раскосые, язык чуть высовывался. А смеялся он так, что вся улица слышала. Он смеялся над всем: над курицей, над дождём, над моим платком.

На деревне его звали дурачком. Ванька-дурачок. Мальчишки кидали в него комья земли. Он не понимал, что они злые. Он думал, что играют, и кидал обратно, и смеялся.

***

В шестьдесят шестом, когда Ванечке было семь, пришла комиссия. Из районо. Женщина и врач.

Сказали: ребёнка надо определить в специнтернат. В Слободской. В школу его обычную всё равно не возьмут. А дома он без развития. Там специалисты, режим.

— А домой он приезжать будет?

— На каникулы. Если позволит состояние.

Я посмотрела на Ванечку. Он сидел на полу и строил из чурочек дом. Он всегда строил дома. Каждый день. И в каждом доме ставил двух человечков из шишек — большого и маленького. Меня и себя.

— Не отдам, — сказала я.

— Мамаша, вы подумайте о нём. Не о себе.

— Я о нём и думаю, — сказала я. — Вы его заберёте — он через месяц перестанет смеяться. Я знаю.

Врач, пожилой, посмотрел на Ванечку. Посмотрел, как тот ставит шишку в дверь своего дома. Ничего не сказал.

Женщина из районо сказала: вы не имеете права препятствовать.

— Имею, — сказала я. — Я мать.

***

Они уехали. Пообещали вернуться весной, с бумагой.

А у меня было полгода.

Я пошла в школу к учительнице, Анне Ивановне. Сказала: возьмите его. Хоть на задней парте. Хоть просто посидеть. Анна Ивановна была старая, строгая. Посмотрела на меня долго. Сказала: приводите.

Ванечка ходил в первый класс. Писать он не научился. Читать — тоже. Но он научился сидеть тихо. Научился ждать. Научился говорить «здравствуйте» и «спасибо». И научился рисовать.

Рисовал он дома. Деревенские дома, с наличниками, с трубами, с дымом. Каждый дом — чей-то. Он ходил по деревне и смотрел, а потом рисовал. И дарил хозяевам.

Сначала люди удивлялись. Потом начали вешать его рисунки на стены.

***

Весной комиссия приехала. С бумагой.

А у моего дома стояла очередь. Человек двадцать. Бабы, мужики, старики. Пришли сами. Я их не звала.

Первой заговорила тётя Клава Мухина, та самая, чьи пацаны больше всех кидали в Ванечку землёй.

— Вы его куда собрались везти? В интернат? Он мне дом нарисовал. С моим покойным Ваней на крыльце. Я этот рисунок у божницы держу. Ваня там как живой.

Потом заговорил дед Лукьян:

— Он мне каждое утро «здравствуйте, дедушка» говорит. Больше никто не говорит.

Потом Анна Ивановна, учительница:

— Он в моём классе лучше всех себя ведёт. А рисует лучше всех во всей школе.

Женщина из районо стояла с бумагой и не знала, что сказать.

Врач, тот же пожилой, сказал ей тихо:

— Пойдёмте, Нина Петровна. Тут ему лучше.

***

Ванечка прожил со мной до двухтысячного года. Сорок один год. Рисовал до последнего дня. Его рисунки висят в каждом втором доме в нашей деревне. А в сельском клубе есть стенка, которая так и называется — Ванечкина. Там его дома. Все. Сто с лишним.

Последний дом он нарисовал наш. С двумя человечками на крыльце. Большим и маленьким.