Пешком к маме

Мне было восемь лет, когда папа увёз меня в город. Это было в сорок шестом году, осенью. Он вернулся с фронта, поругался с мамой и сказал, что уезжает. И что меня забирает.

— Ему в городе лучше будет, — сказал он. — Школа хорошая. А тут что? Колхоз да грязь.

Мама плакала и держала меня за руку. А папа взял меня за другую и потянул. И мама отпустила.

Мы приехали в Киров. Папа устроился на завод. Мы жили в бараке, в комнате, где ещё две семьи. Через месяц к нам пришла жить тётя Валя. Папа сказал: это теперь твоя мама.

Тётя Валя меня не любила. Она меня не била, нет. Она меня просто не видела. Ставила миску на стол и уходила.

Я каждую ночь думал о маме. О нашей деревне, о Сосновке. О корове Зорьке, о маминой печке. О том, как мама пела, когда пекла хлеб.

***

В январе сорок седьмого я ушёл.

Я долго готовился. Копил хлеб. Сушил его на печке, прятал в мешочек под кроватью. Нашёл в папиной сумке карту области. Нашёл Сосновку.

Сто двадцать километров. Я не знал, сколько это. Но я знал, что надо идти по железной дороге до станции Зуевка, а оттуда — вдоль реки.

Ушёл ночью. Надел валенки, пальто, мамин шарф, который успел спрятать от тёти Вали. Взял мешочек с сухарями.

***

Шёл я по шпалам. Днём. Ночевал на станциях, у печки в зале ожидания. Тётки на станциях давали мне кипяток. Одна дала картошку. Милиционер на одной станции спросил: ты чей? Я сказал: к бабушке иду, в Зуевку. Он поверил.

На третий день у меня кончились сухари.

На четвёртый я отморозил пальцы на ноге. Не почувствовал — просто перестал их чувствовать.

На пятый я дошёл до Зуевки. Там надо было сворачивать к реке. А река была замёрзшая, и вдоль неё — дороги нет, только снег по пояс.

Я пошёл по реке. По льду. Так было легче.

***

На шестой день к вечеру я увидел Сосновку. С горки. Дымы из труб. Церковь без креста. Наш дом крайний, с берёзой у ворот.

Я спустился с горки, перешёл огород и стукнул в окно. Сил не было постучать в дверь.

Мама открыла. В платке, с ухватом. Посмотрела на меня. Ухват упал.

Она не кричала. Она схватила меня в охапку прямо в валенках, в снегу, и понесла к печке. Стягивала с меня валенки, растирала ноги, целовала мне руки, лицо, глаза. И только тогда заплакала.

— Петенька. Петенька. Как ты дошёл?

— Пешком, мам, — сказал я.

***

Папа приехал через три дня. Злой. Он думал, что я пропал, искал по всему Кирову, в милицию ходил. А потом догадался.

Он вошёл в избу. Увидел меня на печи. С забинтованными ногами — два пальца на правой ноге мне потом отрезали, фельдшер сказал, что иначе гангрена.

Он долго стоял у порога.

— Собирайся, — сказал он.

Мама встала между нами. Не сказала ничего. Просто встала.

А я сказал с печки:

— Не поеду. А если увезёшь — опять уйду. Пешком. Хоть сколько раз.

Папа посмотрел на маму. На меня. На мои забинтованные ноги. Сел на лавку. Сидел долго. Потом сказал:

— Ладно. Оставайся.

И уехал.

***

Он потом приезжал. Летом, на каникулах. Привозил гостинцы. С мамой не разговаривал. Но мне не мешал.

Я прожил в Сосновке до армии. Мама умерла в восемьдесят втором. Двух пальцев на правой ноге у меня нет до сих пор. Меня в армии из-за этого чуть не комиссовали. Я сказал врачу, где потерял. Врач подумал и написал: годен.