Терпи, все терпят

— Вернись к мужу, Лида.

— Мама, он меня бьёт.

— Все бьют. Твой отец меня бил. Ничего, прожила. Терпи. Все терпят.

— Он при детях бьёт.

— Ну, выпил человек. Пить бросит — бить перестанет. Мужик он хороший. Работящий. Дом ваш построил. Куда ты с двумя детьми пойдёшь? Кому ты нужна, разведёнка?

Лида стояла на пороге материнского дома с двумя узлами и двумя детьми. Пятилетний Витя держался за её юбку. Трёхлетняя Оля спала на руках. На скуле у Лиды был синяк, жёлтый уже, недельный. Под платком — второй, свежий.

Было это в пятьдесят седьмом году.

— Мама, пусти. Хоть на неделю.

Мать, Анна Ефимовна, помолчала. Посмотрела на улицу. Там у колодца уже стояли бабы и глядели в их сторону.

— На неделю, — сказала она. — Потом обратно.

***

Через неделю Лида обратно не пошла.

Она пошла в правление и попросилась на ферму. Председатель Кузьмин мялся:

— Лида, Гришка твой — лучший тракторист. Он ко мне приходил. Просил тебя на работу не брать. Сказал, сама вернёшься, когда жрать нечего будет.

— Возьмите. Я дояркой могу. Я с шестнадцати лет дою.

Кузьмин подумал. Взял.

Деревня гудела. Бабы у колодца говорили:

— Лидка-то от мужа ушла. Гордая. Бьёт её, видите ли. А кого не бьют?

— Нагуляла, может, кого. Вот и ушла.

— Мать-то её не пускает, говорят. Терпит её из жалости.

Мать и правда терпела. Ворчала с утра до вечера: позор, вся деревня смеётся, при живом муже. Лида молчала. Вставала в четыре, шла на ферму, вечером мыла полы у матери, стирала, кормила детей.

Гришка приходил дважды. Трезвый, с конфетами для детей. Просил вернуться. Обещал не пить.

— Ты в прошлый раз обещал, — сказала Лида. — И в позапрошлый.

***

В октябре Гришка пришёл в третий раз. Ночью. Пьяный.

Он колотил в дверь кулаками и кричал на всю улицу:

— Лидка! Выходи! Детей отдай, они мои! Не отдашь — дом спалю!

Лида схватила детей и забилась с ними за печку. Витя плакал. Оля молчала, глаза круглые от страха.

Гришка выломал щеколду и ввалился в сени.

И тут в сенях стояла Анна Ефимовна. В ночной рубахе, седая, простоволосая. С ухватом в руках.

— Гриша, — сказала она тихо. — Пойди вон.

— Отойди, мать. Мне жена нужна.

— Нету тебе жены. — Анна Ефимовна подняла ухват. — Я тридцать лет терпела. Покойник мой меня бил, а я терпела. И мать моя терпела. И бабка. Вот и доченька моя терпела бы, если б я не была дура. Хватит. Ещё шаг — я тебе этим ухватом голову разобью. А потом пусть меня судят.

Гришка постоял. Посмотрел на ухват. На старуху. На освещённые окна соседей, где уже маячили лица. Развернулся и ушёл.

***

Утром Анна Ефимовна сама пошла к колодцу. Бабы замолчали, увидев её.

— Ну, — сказала она громко. — Кто ещё про мою Лидку худое скажет? Говорите при мне.

Никто не сказал.

Лида развелась с Гришкой в пятьдесят восьмом. Это было в деревне первый развод за двадцать лет. А мать её до самой смерти держала ухват не у печки, а у двери. Говорила: на всякий случай.