Дочь у меня одна

Я Шуру не любила. Скажу как есть, теперь уж чего скрывать.

Витя мой привёл её в пятидесятом. Детдомовская, ни кола ни двора, ни родни. Худая, в чужом платке, глаза в пол. Я глянула и подумала: ну, хорошо сын выбрал. Ни приданого, ни сватов. Свадьбы и той толком не было: посидели вчетвером с кумой.

Жили у меня. Через год Мишка родился. А в пятьдесят четвёртом Витя уехал в Челябинск на стройку, денег заработать. Писал сначала каждую неделю, потом раз в месяц. А на Покров пришло письмо, короткое: живу с другой, не ждите, Шуре скажи, пусть устраивается как знает.

Шура то письмо прочла, сложила вчетверо и сунула в печку. Ни слова не сказала.

А я злилась. Вот веришь — на неё, не на сына. Мужика удержать не смогла, думаю. Была б баба как баба — не уехал бы. А мне теперь корми её с ребёнком. Хотя «корми» — громко сказано. Шура дояркой на ферме с пяти утра и всё до копейки несла в дом. Но я и этого не замечала. Не хотела замечать.

На деревне её звали брошенкой. Бабы у колодца мне в глаза: «Матрёна, а невестка твоя чего не уходит? Сын бросил — и ты гони. Чужая ведь». Я плечами пожимала. Не спорила.

У меня тогда одно занятие было — ждать. Каждое воскресенье к одиннадцати я подходила к окну, откуда видно большак. Автобус из района проходил в одиннадцать. Стою, будто занавеску поправляю. Думала, никто не видит.

***

Весной пятьдесят шестого проснулась я ночью: шепчет кто-то. Вышла тихонько в сени. Шура стоит на коленях в горнице перед божницей. Свечки нет, одна лампадка. И шепчет:

— Господи, Витю я не ругаю, пусть у него там всё ладно будет. Только сделай так, чтоб он к маме хоть на денёк приехал. Она каждое воскресенье у окна стоит, автобус смотрит. Думает, я не вижу. А меня пусть хоть гонят, я стерплю. Мне ничего не надо. Только чтоб она там одна не стояла.

Я ушла в постель, лицом в подушку, и до утра не уснула.

Утром Шура как всегда: подоила, Мишку собрала, ушла. А я весь день сидела и думала: это ж она за меня просила. За меня, которая за пять лет ей доброго слова не сказала.

***

А в июне Витя приехал. Сбылось, значит. Только не так, как она просила.

Приехал с новой женой. В шляпке, на каблуках по нашей грязи. Витя с порога:

— Мама, собирайся. Дом продаём, переедешь к нам, будешь с ребёнком сидеть: Светочка осенью родит. Покупатель есть, председатель для агронома берёт.

— А Шура? А Мишка?

Витя рукой махнул:

— Пусть к своим едет.

— Нету у неё своих, — говорю.

— Ну, в общежитие при ферме. Это её дело, мама. Не маленькая.

Шура стояла у печи с ухватом. Ни слова. Только Мишку к себе притянула.

А у калитки уже соседки собрались: у нас новость быстрей автобуса бегает. Кума моя Дуся, Пелагея хромая, Нинка Стрельцова. Стоят, ждут, чем кончится.

— Завтра с утра в сельсовет, мама, — сказал Витя. — Бумаги оформим.

— Оформим, — сказала я.

***

Наутро пошли втроём: я, Витя и Шура. Шуру я с фермы отпросила. Витя удивился, зачем она. Я промолчала.

Председатель сельсовета Пётр Савельич разложил бумагу, надел очки.

— Ну, Матрёна Ивановна, продаёте?

— Дарю, — говорю. — Дом, сарай, огород. Александре Сергеевне Котовой и внуку моему Михаилу.

Витя вскочил:

— Мама, ты в своём уме? Она тебе кто?!

А я ему спокойно, как у колодца бабам так и не сумела:

— Дочь. Дочь у меня одна, Витя. А сына, выходит, и нету.

Пётр Савельич крякнул, но бумагу написал. Я расписалась. Шура стояла рядом и плакала без звука, как она одна умеет.

Витя с женой уехали вечерним автобусом. Я не провожала.

***

С тех пор по воскресеньям у окна я не стою. Некогда: Шура с фермы в пять, Мишку кормить, тесто ставить. А Шура зовёт меня мамой. С того самого дня, как из сельсовета шли. Сама начала, я не просила.