Свадьбу сложили всем колхозом

Осенью сорок шестого года в Сосновке выходила замуж Аня Кривцова, восемнадцати лет, дочь вдовы, у которой на трудодни не дали ничего, кроме полмешка ржи, и в доме не было ни муки на каравай, ни ткани на платье, ни сала, ни мёда, ни водки, и Аня сказала жениху, Мише Лапину, вернувшемуся из армии весной, что свадьбы не будет, что распишутся в сельсовете и всё, потому что нечем, и мать её, Дарья, плакала об этом ночью, отвернувшись к стене, чтобы дочь не слышала.

Узнала об этом тётка Матрёна, соседка, от которой в Сосновке ничего не скрывалось. Она пошла к колодцу утром и сказала бабам, что у Кривцовых свадьбы не будет, потому что нечем, и что это срам на всю деревню, если первую послевоенную свадьбу в Сосновке сыграют в сельсовете, как похороны.

Бабы постояли, подумали, разошлись. Никто ничего не сказал.

А вечером к Кривцовым начали приходить.

Первой пришла Нюра Мухина, вдова, с кринкой молока и стаканом муки, завёрнутым в тряпицу. Потом Клава Зотова — с тремя яйцами. Потом дед Евсей — с бутылкой самогона, которую он берёг с сорок пятого «на Победу», да так и не выпил. Потом председатель — с бумагой: выписать Кривцовой А. из колхозного амбара десять кило пшеничной муки как передовой доярке. Потом Дуська Ракитина принесла отрез белого крепдешина — трофейного, мужниного, который муж прислал из Германии в сорок пятом за неделю до того, как его убило под Берлином; Дуська хранила его год и ни разу не развернула.

К ночи на столе у Кривцовых лежало: двенадцать стаканов муки, двадцать два яйца, кусок сала, мёд в банке, три бутылки, отрез крепдешина, вязаные варежки для жениха, связка лука, пять рублей деньгами. И кто-то, неизвестно кто, принёс и оставил на крыльце туфли. Белые, на маленьком каблуке. Старые, довоенные, но целые. Аниного размера.

Платье шили всю ночь втроём: Дарья, Матрёна и Дуська. Каравай пекла Нюра Мухина. Гармониста дал соседний колхоз.

Свадьбу играли в колхозном клубе, потому что в избе Кривцовых все не поместились. Пришла вся Сосновка. Каждый со своей миской и со своей ложкой. Столы составили из того, что принесли.

Аня была в белом крепдешине и белых туфлях. Дуська Ракитина, глядя на неё, плакала весь вечер, а когда молодые пошли танцевать первый вальс, вышла на улицу и долго стояла там одна.

Аня так и не узнала, кто принёс туфли. Спрашивала всю жизнь — никто не признался. Туфли она хранила до старости. А её внучка, когда выходила замуж в двухтысячном году, надела их на роспись. Они ей были малы на полразмера. Она всё равно их надела.