Пиши как есть, Люба

Любе Зотовой было девятнадцать, когда её поставили весовщицей на колхозный ток. Осенью шестьдесят второго, после курсов в районе. Прежняя весовщица, тётка Пелагея, ушла на пенсию и отдала ей ключи от весовой и толстую амбарную книгу.

— Главное, девка, — сказала Пелагея, — с председателем не спорь.

Урожай в тот год был плохой. Лето сухое, колос лёгкий. Машины шли на ток полупустые, и Люба записывала честно: столько-то центнеров, столько-то килограммов.

В конце сентября пришёл председатель, Гаврилов. Сел на мешок, закурил.

— Люба. Тут такое дело. В районе нам по пятнадцать центнеров с гектара записали. А у нас по десять не выходит. Ты в книгу допиши. Аккуратно, по машинам раскидай. Пелагея всегда так делала.

— Так зерна-то нет, Иван Фомич.

— На бумаге будет. Нам и надо, чтоб на бумаге.

Люба знала, что бывает потом. Отец ей рассказывал, ещё живой был: запишешь больше — район потребует сдать больше. А сдавать будут из того, что на трудодни. Зимой колхозникам дадут по горсти.

— Не буду, — сказала она.

Гаврилов поднялся.

— Ты, Зотова, не умничай. Мать у тебя на ферме? Сниму с фермы. Брат в училище собирается? Характеристику не подпишу. Думай до понедельника.

Думать он ей не дал. Уже к вечеру знала вся деревня. Бабы у колодца Любину мать обступили:

— Ты ей скажи, Шура, пусть не дурит. Всем же премию дадут, если план будет!

— Выскочка, — сказала соседка Маруся. — Без году неделя, а туда же.

Мать пришла домой и сказала тихо:

— Люб. Может, подпишешь?

Люба сидела над книгой. Перед ней лежал отцовский карандаш, химический, сточенный почти до основания. Отец был учётчиком двадцать лет. И перед смертью сказал ей одно: «Пиши как есть, Люба. Цифра не врёт, врёт тот, кто пишет».

— Не подпишу, мам.

В понедельник Гаврилов пришёл на ток с бригадиром. Люба отдала им ключи от весовой.

— А книгу?

— Книгу не отдам. Она на мне.

Гаврилов выругался и ушёл. Мать в тот же день перевели с фермы в полеводство, на самую тяжёлую работу. Люба ходила по деревне, и с ней не здоровались.

***

В ноябре из области приехала проверка. Не к ним — по всему району. В соседнем колхозе приписки нашли сразу: в книгах одно, в амбарах другое. Председателя сняли. Двоих отдали под суд.

В Любином колхозе книга сошлась с амбарами до килограмма. Проверяющий, пожилой, в очках, долго листал её, потом спросил:

— Кто вёл?

— Я.

— А председатель ваш что?

Люба помолчала. Гаврилов стоял в дверях, белый как стена.

— Председатель сказал: пиши как есть, — ответила Люба.

Гаврилов посмотрел на неё долгим взглядом. Потом вышел.

***

Зимой, когда по соседним колхозам выдавали на трудодень по сто граммов, у них дали по восемьсот. План района им срезали — раз урожай честный. Маруся-соседка принесла Любиной матери миску мёда. Ничего не сказала, поставила на стол и ушла.

Мать в декабре вернули на ферму. А в марте Гаврилов сам принёс Любиному брату характеристику в училище. Подписанную.