Потеряла карточки

Мне было одиннадцать, когда я потеряла хлебные карточки.

Зима сорок второго, город Киров. Мы с матерью и братом Витей, шестилетним, жили на её карточки и на мои, детские. Мать работала на заводе в две смены и первого числа каждого месяца отдавала мне конверт: «Иди, Дуся, отоваривай. Не потеряй».

В тот день я получила хлеб на неделю вперёд, а остальные карточки положила в карман. Карман оказался с дыркой. Дошла до дома, полезла — пусто.

Я бежала назад по снегу, по всем улицам, по которым ходила. Искала у магазина, на ступеньках, под сугробами. Темнело. К вечеру поняла: не найду. Мать никогда меня не била, но я знала, что это значит: месяц голода на троих.

Домой я не пошла. Села на ступеньки хлебозавода, там от стены шло тепло, и сидела. Часов в девять вышла женщина в фартуке, уборщица, спросила: «Чья ты?» Я сказала. Она ничего не ответила, ушла и вернулась с мужчиной в белом колпаке. Это был главный пекарь, дядя Ефим.

Он выслушал и сказал:

— Карточки не вернёшь. Закон такой. Хлеб без них выдать не могу, под суд пойду.

Я заплакала.

— Но мне нужна помощница в цех, — сказал он, не глядя на меня. — Формы мыть, мешки подносить. Платить по закону могу только обедом. А что с обеда не съешь, можешь домой носить. Это уж твоё дело.

Месяц я мыла формы. Каждый день он давал мне миску каши и краюху. Кашу я съедала, а краюху несла домой за пазухой. Мать на второй день пришла к заводу, увидела меня в цеху и ничего не сказала, только схватила за плечи и так стояла.

Мы с Витей дожили до весны. Карточки так и не нашлись.

Дядя Ефим умер в сорок шестом, я на похоронах не была: училась в соседнем городе на медсестру. Хлеб я до сих пор не выбрасываю. Ни чёрствый, ни засохший. Знаю, чья это краюха.