Блаженная Люба

Любу у нас звали блаженной, хотя ничего блаженного в ней не было. В сорок четвёртом в её родное село попала бомба, а она в тот день была в поле. Вернулась и долго стояла перед воронкой, где был дом, мать, отец, двое братьев. С тех пор Люба ходила по деревне в мужском пальто, подвязанном верёвкой, и в каждый двор заходила с одним вопросом: «Мой не приходил?»

Никто не знал, кого она ждёт. Наверное, всех сразу. Бабы подавали ей хлеба, дети кидали в неё снежками, мужики качали головами. Ворота перед ней не закрывали, но и в избу не звали.

Любе было сорок, и никому она не мешала. Только дороги знала лучше всех. Ходила каждый день, в любую погоду: на дальний хутор, к реке, на Лысую гору, к старой вырубке. Заходила в каждый двор, спрашивала и шла дальше. Тридцать километров в день, в валенках, подвязанных тряпками.

В феврале пятьдесят второго в метель пропал шестилетний Серёжа Воронин. Ушёл за санками и не вернулся. Метель в ту ночь стояла такая, что в трёх шагах ничего не видно.

Подняли всю деревню, мужики с фонарями ходили до рассвета, ничего. К утру надеяться можно было только на чудо.

Люба той ночью ночевала в сарае у дальней избы, её пускали зимой. Утром вышла, как всегда, обошла двор, спросила у хозяйки: «Мой не приходил?» Хозяйка, с красными глазами, ответила: «Серёжа Воронин пропал».

Люба постояла. Потом вдруг сказала ясно, как не говорила годами:

— Он на старой вырубке. Там, где яма, у ёлок. Я вчера слышала.

— Что слышала?

— Ребёнок плакал.

Вчера, пока метель только поднималась, она, как всегда, дошла до вырубки и слышала. Всю ночь думала, что показалось. Никому не сказала: никто не спрашивал, а ей никто не верил.

Мужики переглянулись.

Вырубка была в пяти километрах в стороне от всех их поисков. Они пошли, потому что больше идти было некуда.

Серёжа лежал в яме под еловыми ветками, свернувшись, красный, окоченевший почти до смерти, но живой. Он провалился, не смог выбраться и всю ночь кричал, пока не охрип.

Люба шла следом, не отставая от мужиков, в своём пальто, с верёвкой на поясе. Когда отец нёс мальчика, она шла рядом и тихо спрашивала: «Ты мой?» Он не знал, что ответить, и сказал: «Теперь наш».

С того дня Любу стали звать в избы. Не из жалости. Дарья Воронина в тот же вечер усадила её за стол и налила щей. Люба ела молча, глядя в миску, а потом сказала тихо: «Не мой». И заплакала впервые за восемь лет.

Жить её оставили в бане при Ворониных. Вопрос «Мой не приходил?» она больше не задавала. Но каждый день ходила по дальним дорогам, как раньше, и вся деревня знала: пока Люба ходит, дети не пропадут.