Дёготь на воротах

В шестьдесят первом году Зина Карпова, девятнадцати лет, ходила по деревне с опущенной головой, и не потому, что стыдилась сама, а потому что так полагалось.

Беременна она была от заезжего шабашника, который клал у них в колхозе коровник, а потом уехал на другой объект и адреса не оставил. Мать плакала, отец перестал разговаривать, бабы у колодца замолкали при её появлении. «Нагуляла», — говорили вслед, не стесняясь.

В ночь на Спаса ворота Карповых вымазали дёгтем. Старый обычай: так метили девку, которая, по мнению деревни, «покрыла позором» отца с матерью. Утром Зина увидела чёрные, липкие, с потёками доски и застыла на крыльце. Из-за заборов смотрели соседки. Никто не вышел.

Мать выглянула, закрыла лицо передником и ушла в дом. Отец сказал только: «Сама мой». Зина взяла ведро и тряпку и до самой жары тёрла, но дёготь только размазывался, пачкая руки до локтей.

Часа в два к воротам подошла баба Нюра. Шестьдесят два года, сгорбленная, с палкой. С Зиной раньше не здоровалась. Она посмотрела на ворота, на Зинины руки.

— Дай сюда тряпку. Не тем трёшь. Керосином надо, потом песком, потом золой.

— Баба Нюра, вам нельзя, вы…

— Меня так же мазали, в двадцатом, — сказала старуха. — Мне двадцать один был, жених другую взял. Я одна мыла. Три дня мыла, и никто не вышел. Так что не говори мне «нельзя».

Она принесла из дома бидон керосина, Зина принесла песок. Старуха сидела на чурбаке и командовала, Зина тёрла.

А потом во двор вошла Дуся с ведром воды. За ней золовка с золой. Потом молодые, Люба и Тоня, с мылом и щётками. Они не заговаривали и не извинялись. Просто вставали рядом и тёрли, не глядя на Зину, как на покосе, когда работаешь локоть к локтю.

К вечеру ворота стояли чистые. Мужики, не знавшие, что делать, молча принесли охру и покрасили их заново, в красный.

Зина родила в январе девочку. Крёстной ей стала баба Нюра.