Сына из психушки вызволила

Моего Серёжу забрали в психиатрическую больницу в апреле семьдесят четвёртого. Ему было шестнадцать. Он писал стихи.

Стихи были про нашу деревню. Про то, как колхоз сносит старые избы и строит бараки. Про председателя, который пьёт. Про реку, в которую сливают с фермы. Он показал их учительнице литературы. Учительница показала директору. Директор — в район.

Через неделю за Серёжей приехала машина. Двое в белых халатах и один в штатском. Сказали: мальчику нужно обследование. Вялотекущая шизофрения. Бред реформаторства.

Я тогда не знала этих слов. Я была доярка, сорок лет, вдова.

***

Больница была в областном центре. Я ездила туда каждую неделю. Меня не пускали. Говорили: больной в тяжёлом состоянии, свидания запрещены. Я стояла у ворот. Видела в окнах третьего этажа решётки. Не знала, за какой из них мой.

Через месяц мне разрешили свидание. Пять минут, при враче.

Серёжу привели в комнату. Я его не узнала. Он двигался медленно, как старик. Лицо отёкшее. Глаза пустые. Он сел напротив и смотрел на меня, как будто не узнавал.

Врач сказал: лечение идёт успешно.

Я спросила Серёжу: сынок, как ты?

Он долго молчал. Потом сказал медленно, по слову:

— Мама. Забери меня. Они колют. Я ничего не помню.

Врач встал: свидание окончено.

***

Ночью я не спала. Утром я пошла к председателю колхоза.

Председатель, Фёдор Лукич, был тот самый, про которого Серёжа писал. Что пьёт.

Я положила перед ним Серёжины стихи. Тетрадку. Ту самую.

— Фёдор Лукич. Прочитайте.

Он прочитал. Покраснел.

— Ну, пишет. Пацан. Что с него взять.

— Вот, — сказала я. — Пацан. Что с него взять. А его за это в психушку. Колют, чтоб забыл. Вы председатель. Вы знаете, кто написал в район. Я не прошу вас ничего. Я прошу: напишите, что мальчик нормальный. Что работает в колхозе, помогает матери, хорошо учится. Что стихи — это стихи. Детские.

Фёдор Лукич смотрел на тетрадку долго.

— Меня ж за это… — сказал он.

— Знаю, — сказала я. — Меня тоже.

***

Он написал. Я не ожидала. Написал характеристику: комсомолец, хороший работник, помогает в колхозе с двенадцати лет, отличник, никаких отклонений не замечено. И подписал. И поставил печать.

А потом я пошла по деревне.

Я заходила в каждый дом. Говорила одно: напишите, что мой Серёжа нормальный. Что вы его знаете с рождения.

Писали. Не все. Половина. Но сорок три подписи я собрала. Учительница начальных классов. Фельдшер. Почтальонша. Механик. Бабы с фермы. Дед Евсей поставил крестик — писать не умел.

***

С этими бумагами я поехала в Москву. В Министерство здравоохранения. Сидела в приёмной три дня. Меня отсылали из кабинета в кабинет.

На третий день меня принял какой-то заместитель. Пожилой. Посмотрел бумаги. Сорок три подписи. Характеристику председателя.

— Мать, а вы понимаете, что вы делаете? — спросил он тихо.

— Понимаю, — сказала я. — Сына спасаю.

Он долго молчал. Потом сказал: езжайте домой. Я попрошу пересмотреть.

***

Серёжу выписали в августе. Через четыре месяца. С диагнозом «здоров». Он пришёл домой пешком от автобуса. Худой, бледный. Но глаза были его. Живые.

Он долго сидел на крыльце. Смотрел на реку.

Потом сказал:

— Мам. Я больше писать не буду.

Я сказала:

— Будешь. Только в стол. Пока.

Он писал в стол двадцать лет. В девяносто четвёртом его книгу стихов издали в Кирове. Первым стихотворением в ней было то самое — про реку и про ферму. А на первой странице — посвящение: «Маме и сорока трём жителям деревни Каменка».