Мамку обрили, а он при чём

В октябре сорок третьего, когда наши освободили Лозовку, Нюру Кузину обрили наголо. Во дворе сельсовета, при всех. Бабы держали её, а одна, у которой сына немцы повесили, стригла её ножницами для овец. Нюра не кричала. Стояла и смотрела в землю.

Нюра в оккупацию жила с немецким офицером. Он квартировал у неё полтора года. Деревня видела. Деревня всё помнила.

Потом Нюру увезли. Дали пять лет.

Остался Колька. Её сын. Шесть лет. Отец его погиб в сорок первом. Колька остался у бабки, Нюриной матери. Бабка была старая и больная.

***

Я приехала в Лозовку учительницей в сорок шестом. Мне было двадцать три. Я окончила педучилище в Брянске. Мне дали первый класс.

Колька был в моём классе. Восемь лет. Худой, бритый, как все, в залатанной рубахе. Сидел на последней парте. Один.

На первом уроке я спросила, как кого зовут. Когда дошла до него, весь класс засмеялся. Кто-то крикнул: это Колька Немецкий!

Колька опустил голову.

***

Я узнала всё через неделю. От уборщицы.

Кольку били. Каждый день. Мальчишки, у которых отцы погибли, — а у всех погибли — подкарауливали его после школы. Били молча, деловито, как будто долг исполняли. Девочки не садились с ним рядом. Учительница до меня, старая, сажала его к печке, у дверей, и не вызывала. Говорила при классе: тебе, Кузин, учиться ни к чему, ты и так своё получишь.

Колька не жаловался. Ни разу.

Я видела его синяки. Каждый день новые.

***

В ноябре я задержала после уроков всех мальчиков. Двенадцать человек. И Кольку.

Они сидели и не понимали, зачем.

Я сказала:

— Петя Мухин. У тебя отец где?

— Под Сталинградом погиб.

— Вася Лаптев?

— Под Курском.

Я спросила всех. У всех — погибли. У одного — без вести.

Потом я повернулась к Кольке.

— Коля. У тебя отец где?

Колька молчал. Потом сказал тихо:

— Под Москвой. В сорок первом.

В классе стало тихо.

— Вот, — сказала я. — У вас у всех отцы погибли. И у Коли тоже. Его отец погиб под Москвой, когда немцы до неё дошли. Ещё раньше ваших. Он за вас погиб. За тебя, Петя. За тебя, Вася. А вы его сына бьёте.

— У него мамка немецкая, — сказал кто-то.

— Мамка — да, — сказала я. — Мамка виновата. Мамку наказали. Обрили, посадили. Ей пять лет. А он тут при чём? Ему было шесть лет. Он что, выбирал, с кем мамке жить?

Никто не ответил.

***

На следующий день я пересадила Кольку за первую парту. Рядом с Петей Мухиным. Петя побледнел, но сел.

Бить Кольку перестали не сразу. Но перестали. А в феврале Петя Мухин подрался за него с мальчишками из соседней деревни. Пришёл ко мне с разбитым носом и сказал:

— Анна Ивановна, я за Кольку. Они говорили, что он немецкий. А он не немецкий. У него отец под Москвой.

***

Нюра Кузина вернулась в пятидесятом. Худая, седая. Пришла забрать сына. Колька её не узнал сначала. Потом узнал. Обнял.

Она пришла ко мне в школу на следующий день. Стояла в дверях класса и не могла заговорить.

Я сказала:

— Не надо, Анна Степановна. Он хороший мальчик. Это не ваша заслуга. И не моя. Это его.

Николай Кузин стал военным. Лётчиком. Дослужился до полковника. На параде в Москве в семьдесят пятом он шёл в строю. Я видела по телевизору.