Пятеро, и все мои

У нас в Липовке Дарью Кривцову звали Дашка-пятистенка. Это потому что детей у неё было пятеро, а мужей ни одного. Ну, не то чтобы ни одного — был один, Серёжка, в пятьдесят третьем. Уехал на шахты, там и сгинул. А дальше уж как пошло: то сезонник, то шофёр из района, то солдат с учений. Бабы при Дашке языки не прикусывали:

— Опять пузо? От кого на этот раз, Даша?

Даша смеялась. Она вообще много смеялась, Дашка. Работала на ферме дояркой, пятерых тянула одна, и дети у неё были — вы не поверите — самые чистые в школе. Рубашки штопаные, но белые. Старшая, Валя, двенадцати лет, младших водила за ручку.

А в шестьдесят третьем, в марте, к Даше приехала комиссия из района. Из опеки. Две женщины в пальто и мужчина из исполкома. Кто-то написал на неё бумагу. Мы потом узнали кто — Нинка Пахомова, соседка. Написала: мать ведёт аморальный образ жизни, дети без присмотра, надо в интернат.

Комиссия походила по избе, позаглядывала в кастрюли, записала. Мужчина из исполкома сказал:

— Через неделю, гражданка Кривцова, сельсовет соберёт сход. Если сход подтвердит, детей определим в интернат. Государство воспитает лучше.

Даша в первый раз за все годы не смеялась. Стояла посреди избы, а младший, Колька, двух лет, держался за её юбку.

***

Всю неделю Даша не спала. Ходила по деревне. В каждый двор. Не просила — просто приходила и стояла у калитки. А бабы делали вид, что не видят. Кто ж за Дашку-то поручится? За Дашку-пятистенку?

Нинка Пахомова ходила гоголем.

В субботу собрался сход. В клубе, человек семьдесят. Комиссия за столом. Председатель сельсовета зачитал бумагу. Потом спросил:

— Кто хочет сказать?

Тишина. Даша сидела в первом ряду, а дети с ней рядом. Все пятеро. Причёсанные.

И вот тут, понимаете, встала Валя. Двенадцать лет. Вышла к столу и говорит:

— Можно я скажу?

Мужчина из исполкома нахмурился, но председатель махнул: говори.

— Мама встаёт в четыре, — говорит Валя. — В четыре на ферму. В восемь приходит, кормит нас и опять уходит. Вечером стирает. Колька болел воспалением, она месяц не спала, носила его на руках. У нас ни разу не было, чтобы мы голодные легли. Ни разу. Если нас заберут, я убегу. И всех заберу. Всё равно убегу.

И села.

Тишина опять. А потом поднялась со своей лавки бабка Аксинья, ей лет восемьдесят было.

— Я скажу. Когда у меня в прошлом году дом протёк, кто пришёл крышу латать? Дашка. С Валькой. Мужики, вы сидите, вы не пришли.

Мужики засопели.

Потом встала Галя Сухова, доярка:

— Она за меня полгода на ферме двойную смену стояла, когда я с грудником лежала. Ни копейки не взяла.

Потом заведующий фермой:

— Лучшая доярка в районе. Почётная грамота у неё. Вы в бумаге-то этого не написали.

Потом учительница:

— Дети Кривцовой — лучшие по поведению в школе. Все пятеро.

Ну и пошло. Человек двадцать поднялось. Один за другим. Кто про крышу, кто про дрова, кто про то, как Дашка на свадьбе пела. Нинка Пахомова сидела красная и смотрела в пол.

Комиссия посовещалась. Женщина в пальто встала и сказала:

— Оснований для изъятия не усматриваем.

***

Мы потом с Дашкой шли из клуба гурьбой. Она шла, держала Кольку на руках, и опять смеялась. А у калитки обернулась ко всем и сказала:

— Пятеро, бабы. И все мои. И Нинке спасибо, без неё бы я и не знала, сколько у меня народу.

Дашку-пятистенку у нас и дальше так звали. Только при ней уже никто не спрашивал, от кого.