Сватать пошла мать

Это я вам про Володю Сычёва расскажу, баяниста нашего. Его у нас в Каменке все знали. Тихий был мужик, стеснительный. Сорок четыре года, а не женат. Жил с матерью, с Пелагеей Егоровной, которая уже десять лет как не вставала с кровати.

Старшие братья его разъехались, женились, нарожали. А Володя при матери. Кормил, мыл, переворачивал. Днём в школе детей на баяне учил, вечером домой бегом. И так двадцать лет.

Пелагея Егоровна говорила соседкам:

— Это я, старая, ему жизнь съела. Двух сыновей для жён родила, а третьего — для себя.

***

А в шестьдесят четвёртом году в Каменку приехала новая фельдшерица. Лариса Андреевна. Лет сорока, разведённая, с дочкой-студенткой в городе. Сняла полдома через дорогу от Сычёвых.

И с первого же месяца пошли разговоры.

Лариса Андреевна была женщина видная. Ходила в городском пальто, губы красила. Мужиков лечила, как и баб, — заходила в дом, мерила давление, делала уколы. А бабы смотрели и шептались.

Разведёнка. Городская. Мужиков по домам обхаживает. Мужа, видать, потому и бросила, что гулящая. Особенно жена бригадира, Зинка Пахомова, старалась. Её Пахомов как-то раз ходил к фельдшерице с радикулитом и задержался на полчаса. С тех пор Зинка у колодца каждое утро.

Лариса Андреевна делала вид, что не слышит.

***

Пелагее Егоровне она делала уколы. Каждый день. Денег не брала. Пелагея Егоровна её полюбила. И начала обработку.

— Ларочка, — говорила она. — Володенька-то мой одинокий. Хороший он. Ты присмотрись.

А Володе:

— Ты, Володька, дурак, что ли? Такая женщина через дорогу. Иди, сватайся.

Володя краснел, отворачивался, бормотал, что поздно, что лысый, что кому он нужен. Но стал бриться каждое утро. И в клуб на репетицию надевал новую рубашку.

***

А в мае у колодца случилось.

Зинка Пахомова стояла с бабами и говорила громко, на всю улицу, глядя прямо на Ларису Андреевну, которая шла мимо с сумкой:

— Вон, идёт. Опять к чужому мужику на уколы. Вы бы, бабы, своих стерегли. Разведёнки — они такие.

Лариса Андреевна остановилась. Побледнела. Но ничего не сказала. Пошла дальше.

А из-за угла шёл Володя. С баяном за плечом. Всё слышал.

Он остановился. Снял баян. Поставил на скамейку у колодца. Подошёл к Зинке.

Бабы замерли. Тихий Володя Сычёв, который двадцать лет глаз от земли не поднимал, стоял перед Зинкой Пахомовой красный, как рак, и руки у него дрожали.

— Зинаида Петровна, — сказал он. — Она мою мать десять лет… то есть полгода… каждый день лечит. Даром. И вашего мужа лечила. И вашу дочку от скарлатины выхаживала, ночью, я сам видел, как она к вам шла в три часа. А вы про неё такое говорите. Стыдно вам должно быть.

Зинка открыла рот. Закрыла.

А Володя повернулся и пошёл за Ларисой Андреевной. Догнал её у калитки.

— Лариса Андреевна, — сказал он. Громко, чтобы у колодца слышали. — Выходите за меня замуж.

И сам испугался того, что сказал.

***

Лариса Андреевна смотрела на него долго. На его лысину, на красное лицо, на трясущиеся руки.

— Владимир Иванович, — сказала она. — Вы меня жалеете? Из-за Зинки?

— Нет, — сказал Володя. — Я вас люблю. С февраля. Мама знает.

Лариса Андреевна засмеялась. Тихо, сквозь слёзы.

— Ну, раз мама знает, — сказала она.

***

Свадьбу сыграли в июле. Скромно, дома, у кровати Пелагеи Егоровны, чтобы она видела. Володя играл на баяне сам, а Лариса Андреевна танцевала с его братьями, приехавшими из города.

Пелагея Егоровна прожила после свадьбы ещё четыре года. Лариса Андреевна ухаживала за ней до последнего дня.

А Зинка Пахомова пришла на свадьбу. Без приглашения. С пирогом. Постояла у двери. Лариса Андреевна вышла к ней сама, взяла пирог и сказала: заходи, Зина.