Не мой в гробу

Цинковый гроб привезли нам в Сосновку в мае восемьдесят пятого. С солдатом. С офицером. Сказали: ваш сын, рядовой Сергей Лапин, погиб при исполнении интернационального долга в Демократической Республике Афганистан. Гроб не вскрывать. Запрещено.

Я стояла у этого гроба во дворе и не плакала. Все вокруг плакали. Вся деревня. А я не могла. Я смотрела на гроб и не чувствовала ничего. Вообще ничего. Как будто там пусто.

Я сказала офицеру:

— Откройте.

— Не положено, мать. Приказ. Нельзя.

— Откройте. Я хочу видеть сына.

— Поймите, там… состояние тела… Вам не надо этого видеть.

— Я мать, — сказала я. — Мне надо.

***

Он не открыл. Уехал. Солдат остался — сопровождающий, мальчик девятнадцати лет, с Украины. Должен был быть на похоронах и уехать.

Похороны назначили на завтра.

Ночью я не спала. Сидела у гроба в горнице. Гроб стоял на двух табуретках. Цинковый, запаянный, сверху деревянный ящик.

Я всё время думала: я бы почувствовала. Если бы он умер, я бы почувствовала. Когда отец его умирал, я за сто километров почувствовала. А тут — пусто.

Под утро я пошла в сарай за инструментом.

***

Солдат-сопровождающий проснулся, когда я уже вскрыла деревянный ящик и примерялась к цинку зубилом. Он стоял в дверях горницы, бледный.

— Тётя… нельзя… меня посадят…

— Тебя не посадят, — сказала я. — Скажешь, мать с ума сошла. Это правда. Иди отсюда. Не смотри.

Он не ушёл. Подошёл. Взял у меня зубило.

— Давайте я. Вы не сможете.

Он вскрыл. Мы посмотрели.

***

Там был не Серёжа.

Я поняла это сразу. По рукам. У Серёжи на левой руке не было мизинца — в двенадцать лет отрезало косилкой. А у этого мальчика было пять пальцев на обеих руках.

Я села на пол рядом с гробом.

Солдат-сопровождающий, Олесь, сказал тихо:

— Тётя Нина. Там в морге в Ташкенте… перепутали, наверное. Их там много. Бирки… Я слышал, такое бывает.

***

Похороны я отменила. Деревня решила, что я свихнулась. Председатель приходил, уговаривал. Военком из района приезжал, кричал. Говорил: будете отвечать за нарушение. Я сказала: отвечу.

Я сама поехала в Ташкент. В окружной госпиталь, в морг, в штаб. Неделю ходила по кабинетам. Мне говорили: ошибки нет. Я показывала фотографию Серёжи. С левой рукой без мизинца.

На восьмой день один подполковник, пожилой, с седыми висками, взял фотографию. Долго смотрел. Ушёл куда-то. Вернулся через два часа.

— Лапин Сергей Петрович. Тяжёлое ранение. Госпиталь в Кабуле. Был без сознания три недели, без документов, записан как неустановленный. Сейчас транспортирован в Ташкент. Палата сорок один.

***

Серёжа лежал в палате сорок один. Без ноги. С перевязанной головой. Он открыл глаза, увидел меня и сказал:

— Мам. Ты как здесь?

Я не смогла ответить. Я держала его за левую руку. Без мизинца.

***

А тот мальчик, в гробу, оказался Андреем Ковальчуком из-под Житомира. Его мать нашли. Олесь, сопровождающий, сам повёз гроб к ней, на Украину. Ей вернули сына. Пусть и так.

Мы с ней потом переписывались. Двадцать лет. Каждый год на девятое мая. Она мне писала: спасибо, что вы открыли. А то бы я до сих пор ждала.

Серёжа вернулся домой в августе восемьдесят пятого. На протезе. Женился. Двое детей. Олесь, тот солдат, приезжал к нам каждое лето, пока не развалился Союз. Потом — раз в несколько лет. В последний раз — в две тысячи двенадцатом, с сыном.