Учительница варила кашу

Анна Ильинична, наша учительница, варила нам кашу каждое утро. Это было в сорок шестом, в Каменке. Мне было девять.

Голод тогда был страшный. В деревне ели лебеду, крапиву, жмых. Дети в школу приходили и падали в обморок прямо за партами. Писать не могли: руки тряслись. Таблицу умножения учить — какая там таблица, когда в голове только одно: есть.

Анна Ильинична была из эвакуированных. Ленинградка. Муж у неё погиб, сын тоже. Жила одна при школе, в комнатке. Получала учительский паёк. Не больше нашего, но всё-таки.

***

В октябре она пришла в класс утром с большим чугуном. Поставила на печку. И сказала:

— Дети, пока не съедите кашу — урока не будет.

Это была пшённая каша. Жидкая, на воде. Но горячая. По три ложки на каждого. Нас было двадцать два.

Мы не поняли сначала. Потом ели, обжигаясь, и плакали некоторые.

С того дня каждое утро на печке стоял чугун. Иногда пшено, иногда овсянка, иногда картошка, толчёная с водой. Анна Ильинична приходила в школу в пять утра, чтобы сварить.

***

Мы не знали, откуда она берёт крупу. Думали, ей выдают. Для школы.

Узнали в феврале. Она упала в классе. Прямо у доски. Просто легла и не встала. Мы закричали. Прибежала уборщица, тётя Нюра. Потом фельдшер.

Фельдшер сказал: истощение. Дистрофия второй степени. Она есть перестала.

Оказалось, она всю зиму отдавала нам свой паёк. Весь. Себе оставляла кусочек хлеба. Меняла на рынке свои ленинградские вещи на крупу: пальто, туфли, часы мужа, обручальное кольцо. Всё ушло в наш чугун.

***

Деревня узнала в тот же день. И вечером к школе пришли наши матери.

Каждая принесла что могла. Картошку. Свёклу. Горсть муки. Кринку молока. Мама моя принесла яйцо — единственное, которое было. Отнесла его Анне Ильиничне в комнатку и стояла у её кровати и плакала.

С того дня Анну Ильиничну кормила вся деревня. По очереди. А кашу для школы стали варить наши матери. Тоже по очереди. Каждое утро в пять у школьной печки стояла чья-нибудь мать с чугуном.

***

Анна Ильинична прожила в Каменке до семьдесят восьмого года. Учила три поколения. Меня, моих детей, моих внуков. В Ленинград так и не вернулась. Говорила: у меня тут дети.

Когда её хоронили, вся Каменка шла за гробом. А на поминки каждый принёс по ложке пшена. Так решили сами, без сговора. Из этого пшена сварили кашу, в том самом чугуне, который хранился в школе.