Блокадный сухарь

Мама отдала мне свой сухарь в январе сорок второго. В Ленинграде. Мне было восемь.

Карточек на двоих было — двести пятьдесят граммов хлеба в день. Мне сто двадцать пять, ей сто двадцать пять. Она работала на заводе, ей полагалось больше, но завод стоял, и ей дали иждивенческую.

Каждое утро она ходила за хлебом в очередь. Три часа на морозе. Приносила. Делила на две части. Одну давала мне. Другую клала на полку. Говорила: это на вечер.

Вечером она делила ту, что на полке. Опять пополам. Мне половину. Себе половину.

Я не знала тогда, что ту половину, что себе, она не ела.

***

Она сушила её. На буржуйке. Делала сухарики. Маленькие, с ноготь. Складывала в жестяную коробку из-под монпансье. Прятала под матрас.

Я узнала в феврале. Мама слегла. Не могла встать. Я пошла за хлебом сама. Принесла. Положила ей на кровать. Она сказала: ешь, Галя. Я сказала: а ты? Она сказала: я не хочу.

Я полезла под матрас за одеялом. И нашла коробку. Полную сухарей.

***

— Мама. Это что?

Она открыла глаза. Посмотрела на коробку.

— Это тебе. На потом. Если я… Если меня не станет. Чтобы ты дожила. До весны. Там на месяц, если по одному в день.

Я сидела на полу с коробкой в руках. Я поняла. Мне было восемь. Но в блокаду восьмилетние понимали всё.

Я открыла коробку. Взяла один сухарь. Положила маме в рот.

Она хотела выплюнуть.

— Мам, — сказала я. — Если ты умрёшь — я не доживу. Ты что, не понимаешь? Я одна не доживу. Ешь.

***

Она съела. Один. Потом второй. Потом я её кормила по сухарю каждые два часа. Размачивала в кипятке. Давала с ложки.

Через неделю она встала.

***

Нас вывезли в апреле. По Ладоге. На машине. Обе живые.

Мама прожила до восемьдесят первого года. В Ленинграде, на Петроградской, в той же квартире.

А коробка из-под монпансье стоит у меня в серванте. Жестяная, с облупившимся рисунком. Пустая. Я её не открываю. Знаю, что в ней.