Встречать поехала я

Свекровь свою я впервые увидела на станции в Кирове, в апреле пятьдесят четвёртого. До этого я знала про неё только одно: в сорок седьмом ей дали десять лет за ведро колхозной свёклы.

Муж мой, Павел, про мать не говорил никогда. Когда мы поженились, в пятьдесят первом, я спросила, где его мама. Он сказал: умерла. Потом, через год, я нашла в сундуке письмо из лагеря, из Вятлага. «Паша, сынок, я жива, работаю на лесоповале, ты не стыдись меня». Павел вырвал его у меня из рук и сжёг.

— Не умерла, — сказал он. — Но для меня умерла. У меня партбилет, Тоня. Я бригадир. Мне такая мать ни к чему.

Я тогда промолчала. Мне было двадцать два, я только родила Серёжку, я боялась его.

А в марте пятьдесят четвёртого пришло второе письмо. Её освобождали по амнистии. «Паша, приеду пятнадцатого апреля поездом. Если не встретишь — я пойму. Мама».

Павел прочитал, порвал и бросил в ведро.

— Не встречу. И в дом не пущу. Пусть едет куда хочет.

Я достала обрывки из ведра, когда он ушёл на работу. Склеила хлебным мякишем на газете. Пятнадцатое апреля. Поезд из Котласа.

***

Четырнадцатого я сказала Павлу, что еду в райцентр к врачу с Серёжкой. Отвезла Серёжку к своей матери. И уехала в Киров.

На перроне стояла толпа. Поезд подошёл, из вагонов посыпались люди — в телогрейках, в бушлатах, стриженые, с котомками. Я не знала, как она выглядит. Я стояла и смотрела на каждую пожилую женщину.

Перрон опустел. Осталась одна. Маленькая, в ватнике, в сером платке, с фанерным чемоданом. Стояла и смотрела на вход в вокзал. Ждала.

Я подошла.

— Вы Мария Фёдоровна?

Она посмотрела на меня. Глаза у неё были Пашины, серые.

— Я. А вы?

— Я Тоня. Пашина жена. Я за вами.

Она долго молчала. Потом спросила:

— А Паша?

Я не стала врать.

— Паша не приехал.

Она кивнула. Будто знала.

— Вы езжайте, Тоня. Спасибо, что приехали. Я к сестре в Слободской, она меня возьмёт.

— Нет, — сказала я. — Вы поедете к нам. У вас внук есть. Серёжа. Ему два года.

У неё задрожали губы.

***

Домой мы приехали к ночи. Павел открыл дверь, увидел мать — и побелел.

— Тоня, ты что наделала?

— Я привезла твою маму, — сказала я. — Она будет жить у нас.

— Не будет! Ты понимаешь, что будет, если в районе узнают? Меня из партии…

— А мне всё равно, Паша, — сказала я. — Я тебе так скажу: если её не пустишь, я с Серёжкой уеду с ней к её сестре. Выбирай.

Я сама не знала, откуда у меня это взялось. Павел смотрел на меня так, будто первый раз увидел.

Мария Фёдоровна стояла на крыльце с чемоданом и молчала.

Павел отошёл от двери. Ничего не сказал. Ушёл в комнату.

***

Наутро вся деревня знала. Бабы у колодца шептались: Лаптевы лагерницу в дом взяли. Председатель вызвал Павла и долго с ним говорил при закрытых дверях. Павел пришёл серый.

А Мария Фёдоровна в первый же день встала в пять, растопила печь, напекла блинов, вымыла полы. И села с Серёжкой на крыльцо. Серёжка сначала её боялся. Потом залез к ней на колени. Потом не слезал.

Павел с ней не разговаривал месяц. Ел молча, уходил молча.

А в июне, на Троицу, я увидела, как он стоит у окна и смотрит во двор. Там Мария Фёдоровна учила Серёжку ходить босиком по траве: держала его за обе руки и пятилась, а он смеялся.

Павел смотрел долго. Потом вышел во двор. Подошёл. Постоял рядом. И сказал первый раз за семь лет:

— Мам. Дай я его подержу.

Партбилет у него, кстати, не отобрали. А Мария Фёдоровна прожила с нами двадцать два года. Серёжу вырастила, потом Наташку, потом внука Серёжиного успела понянчить.