Оставила у детдома

В феврале тридцать третьего года Мария Гусева, вдова, привела свою пятилетнюю дочь Нюру к воротам детского дома в Сызрани, усадила на крыльцо, повязала ей потуже платок, сунула в руку записку и ушла. Не оглядываясь. Она дошла до угла, там остановилась за забором и смотрела в щель, пока дверь детдома не открылась и нянька не забрала девочку внутрь. Потом Мария села в снег и сидела там, пока не стемнело.

В записке было написано: «Гусева Анна Ивановна, 1928 г. р. Отец умер. Мать жива. Заберу, когда будет чем кормить. Не отдавайте никому».

***

В тот год в Поволжье был голод. Не такой, как в двадцать первом, — тише, без газет, без американской помощи. Просто хлеба не стало. Колхоз сдал всё государству, на трудодни не дали ничего. В деревне Марии, под Сызранью, ели жмых, лебеду, кору. Умирали дети. Сначала маленькие, потом постарше.

У Марии было двое: Нюра и Петя, годовалый. Петя умер в январе. Нюра перестала вставать в феврале. Лежала и смотрела в потолок.

Мария знала: в детдоме кормят. Плохо, но кормят. Государство не даёт детдомовским умирать. А у неё дома Нюра умрёт через неделю. Мария видела, как это бывает.

Она одела Нюру в последнее, что было, и понесла в город. Сорок вёрст. На руках.

***

Мария вернулась в деревню. Одна. Пошла в колхоз, на любую работу. Работала, как вол. Весной её поставили на ферму. Осенью дали на трудодни, немного. В тридцать четвёртом — больше.

Каждый месяц она ходила в Сызрань. Сорок вёрст пешком. Стояла у ворот детдома. Её не пускали — не положено. Но нянька, Пелагея, пожилая, однажды вывела Нюру к воротам на минуту. Нюра увидела мать через решётку. Узнала. Закричала. Потянула руки.

Мария держала её руки через решётку минуту. Потом нянька увела Нюру. Мария шла обратно сорок вёрст и плакала всю дорогу.

С тех пор Пелагея выводила Нюру к воротам каждый раз. На минуту. Тайком.

***

В тридцать шестом Мария пришла в детдом с бумагой из сельсовета. Справка: колхозница, работает на ферме, имеет дом, корову, хлеб. Может содержать ребёнка.

Директор детдома, женщина в очках, посмотрела на бумагу. Потом на Марию.

— Гусева Анна. Восемь лет. Её хотели удочерить в прошлом году. Семья военного. Мы отказали — в деле была ваша записка: «Не отдавайте никому». Мы не отдали.

Мария не могла говорить.

— Пелагея за неё стояла, — сказала директор. — Сказала, что мать ходит каждый месяц. Что мать вернётся.

***

Нюру вывели в кабинет. Восемь лет. Стриженая, в казённом платье.

Она посмотрела на мать. Подошла медленно. Потом быстрее. Потом бросилась.

— Мама. Ты пришла. Ты обещала.

— Обещала, — сказала Мария. — Я тебе в записке написала. Ты ж не умела читать.

— Тётя Пелагея мне читала. Каждый вечер. «Заберу, когда будет чем кормить». Я каждый вечер слушала.

***

Анна Ивановна Гусева стала учительницей. В пятидесятые она работала в детском доме — в том самом, в Сызрани. Воспитателем. Потом директором. Двадцать пять лет.

У неё на столе в кабинете, под стеклом, лежала пожелтевшая записка, написанная неровным, крестьянским почерком. Каждого ребёнка, которого приводили к ней матери в беде, она сажала напротив и показывала эту записку. И говорила: твоя мама вернётся. Моя вернулась.