Баба Мия

Пятая няня по объявлению позвонила в дверь ровно в девять. Ксения открыла с Полиной на руках. На площадке стояла высокая сухая женщина лет шестидесяти в сером пальто.

— Людмила Сергеевна. По объявлению. Бахилы у вас есть? Нет? Я со своими.

Достала из кармана синие бахилы и натянула на сапоги. Полина уставилась на неё и вынула палец изо рта.

— Руки мыть умеешь? — спросила гостья.

— Не хоцу, — сказала Полина.

— Правильно. Никто не хочет. А моют все.

До неё приходили четверо: одна смотрела в телефон, другая курила на лестнице, третья спросила, можно ли с внуком, четвёртая назвала цену, от которой Ксения онемела. У неё кончался отпуск за свой счёт. Ей было двадцать шесть, работала она фельдшером на скорой, сутки через двое, и растила Полину одна. Бабушка, нянчившая малышку первый год, умерла. Отец, Артём, уехал на вахту, а услышав, что Ксения беременна, помолчал и сказал: «Не мой». Больше не звонил.

Людмила Сергеевна расспрашивала строго, как врач: во сколько встаёт, что не ест, чем болела. «Процедурной сестрой тридцать лет отработала». Цену назвала вдвое меньше, чем просили другие.

— Мне деньги не главное. На пенсии я с тоски завою. Только ключ дайте, я поздно приезжаю.

Ключа Ксения не дала: чужому человеку, в первый же день? Но дешевизна её насторожила. Хорошее задёшево не бывает.

С ноября няня ходила к ним как на службу: приезжала вечером накануне смены, спала в зале на диване, утром Ксения убегала. Возвращалась в чистую квартиру. Суп на плите, бельё поглажено, на холодильнике записка: «Температура 36,6. Стул хороший. Съела всё». Полина за месяц выучила «градусник», «каша» и «безобразие», а няню звала «Мия»: «Людмила» не выговаривалось. Для смеха няня купила ей детские синие бахилы, и та ходила в них по квартире, как доктор.

Странности копились. Полина сидела на полу в красном платье в горошек: «На рынке взяла, копейки». Потом голубое, колготки, шапка с помпоном. Денег няня не брала. Однажды Ксения услышала, как она ворчит над Полиной, не желавшей надевать носки: «Упрямая. В нашу породу». — «В какую вашу?» Няня осеклась: «В бабью. Все мы, бабы, упрямые».

У подъезда окликнула соседка Римма Павловна: «А нянька-то твоя тебе кто? С лета на лавке сидела, на твои окна смотрела. Я думала, из опеки». Ксении стало не по себе. С лета? Объявление она дала в октябре. «Опека. Скажут, мать по суткам работает, ребёнок у чужих. И отнимут».

В декабре Полина слегла: к вечеру тридцать девять. Ксения фельдшер, всё сделала, а руки тряслись. Людмила Сергеевна, уже одетая на автобус, сняла пальто: «Никуда не поеду. Ложись, я посижу». В четыре утра Ксения проснулась: ночник горел, няня сидела у кроватки, придвинутой к батарее. «Тридцать семь и два. Спадает. Иди, чайник поставь».

Пили чай в четыре утра, и Ксения вдруг рассказала всё. Про бабушку, про смены, про Артёма: «Так и сказал: не мой. Даже не приехал». У няни дрогнула чашка. Она ушла в ванную, долго лилась вода. Вышла с красными глазами: «Мыло в глаза попало». Ксения назвала её в то утро «тётей Людой» и сама не заметила.

После Нового года из сумки няни выпала фотография. Полина на качелях в шапке с помпоном, напечатанная на хорошей бумаге. Ксения такой не снимала. «Для себя. Нельзя, что ли?» Ей стало страшно по-настоящему.

В телефоне хранился снимок паспорта Людмилы Сергеевны, сделанный в октябре «на всякий случай». Прописка в посёлке за два часа езды. В выходной Ксения оставила дочь у Риммы Павловны и поехала туда. У подъезда женщина в пуховике выбивала коврик. «Людмилу Сергеевну знаете?» — «Люду-то? Её теперь дома не застать, в город ездит, внучку нянчит. У сына её, Артёма, дочка растёт, вылитый Артём. Упрямая, говорит, в нашу породу. Карточку показывала, на качелях».

На остановке Ксения простояла час на морозе. Мать Артёма. Родная бабушка. С осени ходила в дом, мыла Полину, гладила бельё, пила чай в четыре утра, и всё врала.

Вечером она встретила няню в прихожей и не дала раздеться. «Я у вас была. Поговорила с соседкой». Людмила Сергеевна побелела и села на табуретку прямо в пальто.

— Ну вот. Я знала, что узнаешь.

— Зачем вы врали?

— А как мне было не врать? Артём мне не сказал ни про тебя, ни про ребёнка. Я от его товарища узнала, тот на кухне проговорился. Хоть издали посмотреть хотела. Ты бы меня пустила, если бы я сказала: я Артёмова мать? Выгнала бы. И правильно.

Ксения не могла ни простить, ни пожалеть.

— Уходите. И ключа у вас нет и не будет.

Няня поправила сумку на плече.

— Полине скажи, что Мия уехала. А то плакать будет.

Неделя без неё вышла самой тяжёлой за год. Полина каждый вечер стояла у двери: «Мия? Мия де?» — и надевала свои синие бахилы на тапки. Ксения плакала в ванной, чтобы дочь не слышала.

В субботу под окнами остановилась машина. Артём в красной куртке. На лавке у подъезда сидела Людмила Сергеевна, приехала посидеть и посмотреть на окна. Ксения спустилась и остановилась на последнем пролёте: сквозь приоткрытую дверь всё было слышно.

— Мам, ты что творишь? Чужого ребёнка нянчишь! Позоришь меня на весь район!

— Чужого? Ты её хоть раз видел? Уши твои, нос твой. Достань свои детские карточки.

— Не мой это ребёнок!

— Твой. И ты это знаешь. Боишься ты, сынок. Алиментов боишься и что свобода кончится.

— Поехали домой.

Мать встала. Была она ниже сына на голову, а он под её взглядом опустил глаза.

— Никуда я с тобой не поеду. У меня теперь внучка есть. А сына нет. Пока не признаешь, сына у меня нет.

Артём открыл рот, закрыл, сел в машину и уехал.

Ксения вышла. Людмила Сергеевна стояла у лавки одна, ссутулившись, и смотрела вслед машине.

Ксения достала из кармана запасной ключ, бабушкин, на зелёной ленточке.

— Возьмите. Смена в понедельник в восемь. Не опаздывайте.

— Ксюша… Ты же меня выгнала.

— Выгнала. А теперь зову. Вы от сына при мне отказались, из-за Полины. Вы Полине бабушка.

Няня сжала ключ в кулаке и заплакала прямо у подъезда. Ксения обняла её. В окне первого этажа отодвинулась штора: Римма Павловна смотрела и крестилась.

В марте Ксения пришла со смены рано. В квартире пахло блинами. Людмила Сергеевна заплетала Полине две тоненькие косички, та вертелась: «Ещё бантик!»

— Мама! — закричала Полина. — Баба Мия бины пекла!

Людмила Сергеевна покраснела и отвернулась к плите, будто блины подгорали. «Садись. Остынут».

Артём на прошлой неделе позвонил матери и спросил, какой у Полины размер ноги. Больше ничего. Пусть пока так.