Немецкая, а моя

Внучку мою, Галю, моя Нюра родила в сорок третьем. В оккупации. От немецкого солдата.

Я не буду говорить, как это вышло. Нюра мне сама не сказала до самой смерти. Я знаю только, что у нас в избе квартировали немцы, полгода, и что Нюре было восемнадцать, и что, когда она поняла, что беременна, пыталась утопиться в реке, и я её вытащила.

Немцы ушли в сорок третьем. Галя родилась в декабре, белоголовая, голубоглазая. Вся в того. Нюра на неё не смотрела. Не кормила. Отворачивалась к стене.

Я кормила. Козьим молоком.

***

В сорок четвёртом пришли наши. Через месяц Нюру забрали. За связь с оккупантом. Дали восемь лет. Галя осталась со мной. Год ей был.

Деревня Галю не простила. Нюру не простила, это понятно. Но Галю — тоже.

Немецкая. Фрицевская. Подстилкино отродье.

Так её звали. С трёх лет, как стала понимать.

В детский сад её не взяли. В школу взяли, но посадили на последнюю парту, одну. Учительница при всех сказала: Сорокиной Гале руку не тянуть, она у нас особенная.

Дети её били. Каждый день. Она приходила домой в синяках. И молчала. Такая же, как мать. Молчунья.

***

А я была старая. Пятьдесят восемь лет в сорок четвёртом. Похоронила мужа в Гражданскую, двух сыновей в эту войну. Нюра в лагере. Галя одна у меня осталась.

В пятьдесят первом Гале было восемь. Она пришла из школы без варежек, с разбитой губой. Села на лавку. Сказала:

— Баба. Я правда немецкая?

Я посмотрела на неё. Белоголовая. Голубоглазая. Худенькая.

— Правда, — сказала я.

Она заплакала.

— А почему я тогда здесь?

— Потому что ты моя, — сказала я. — Немецкая, а моя.

***

На следующий день я пошла в школу. Вошла в класс посреди урока. Учительница, Нина Петровна, обернулась. Дети замолчали.

Я подошла к Галиной парте. Взяла Галю за руку. Повела к доске. Поставила перед всеми.

— Вот, — сказала я. — Галя Сорокина. Моя внучка. Её мать сидит в лагере. Её отец — немец. Она этого не выбирала. Она родилась. Как вы все родились. Ей восемь лет. Она в жизни никому ничего плохого не сделала.

Я повернулась к детям.

— А у кого из вас отцы на войне погибли? Поднимите руки.

Подняли половина класса.

— Вот, — сказала я. — У меня два сына погибли. Под Сталинградом и под Курском. Двое. А эту девочку я кормила козьим молоком. Потому что она живая. И потому что она моя. Кто её ещё раз ударит — пусть знает: он бьёт внучку матери двух погибших солдат.

***

Класс молчал. Учительница стояла у окна. Потом подошла, взяла Галю за плечо. Повела к первой парте. Посадила.

Бить Галю перестали. Не сразу. Но перестали.

Нюра вернулась в пятьдесят второй. По амнистии. Пришла домой. Галя её не помнила. Нюра стояла на пороге и смотрела на неё.

Галя спряталась за меня.

— Баба. Кто эта тётя?

— Это мама твоя.

Нюра опустилась на колени. Протянула руки. Галя долго стояла за мной. Потом вышла. И подошла.

***

Галя выросла. Окончила школу. Стала медсестрой. А в девяносто первом году, когда открыли границы, она поехала в Германию. Нашла по фамилии, которую Нюра ей назвала перед смертью, семью того солдата. Он погиб в сорок четвёртом, под Витебском. Его сестра, старая, приняла Галю. Долго смотрела на неё. Потом принесла фотографию. На фотографии был молодой немец. Белоголовый. Голубоглазый.

Галя привезла эту фотографию домой. Поставила на комод. Рядом с моей. Рядом с фотографиями двух её дядей, погибших под Сталинградом и под Курском.