Мать сказала: бросай

Петру Зотову было тридцать восемь, Клаве — тридцать пять, когда его мать сказала при всех за праздничным столом, на Покров шестьдесят второго:

— Бросай ты её, Петя. Двенадцать лет живёте — а внуков нет. Пустая она. Найдёшь себе молодую, родит.

Клава сидела рядом. Положила вилку. Встала. Вышла в сени.

За столом было человек пятнадцать. Родня, соседи. Все замолчали.

— Мама, — сказал Пётр.

— Что «мама»? Я правду говорю. Вон, у Гусевых сноха за три года двоих принесла. А твоя? Двенадцать лет порожняя. Я внуков хочу, пока жива.

— Мама, хватит.

— Не хватит! Я тебе мать или кто?

Пётр встал. Он был молчун, Пётр Зотов, тракторист, за всю жизнь на мать голос не повысил. Он и сейчас не повысил.

— Ты мне мать. А Клава — жена. Я на ней женился не детей рожать, а жить. Не родила — значит, так. А ещё раз так скажешь — я с Клавой уйду. Насовсем.

И пошёл в сени, к жене.

***

Мать с ним не разговаривала два месяца. По деревне пошли разговоры. Одни говорили: дурак Петька, бабу пустую жалеет. Другие: молодец мужик.

Клава плакала по ночам. Пётр слышал. Она лежала, отвернувшись к стене, и плакала беззвучно, а плечи тряслись.

— Клав. Ты чего?

— Она права, Петя. Ты из-за меня без детей останешься.

— А я и не хочу других детей. Если не твои.

Она повернулась к нему.

— А если взять?

Он не понял сначала.

— Кого взять?

— Из детдома. В Слободском детдом. Там ребятишек много. После войны ещё остались. Я бы взяла. Хоть мальчика, хоть девочку.

Пётр долго молчал. Потом сказал:

— Поедем.

***

Поехали в январе шестьдесят третьего. Взяли мальчика. Витю, пяти лет. Белобрысого, с оттопыренными ушами и шрамом на подбородке. Он был в детдоме с рождения. Всю дорогу домой сидел у Клавы на коленях и не говорил ни слова.

Деревня снова загудела. Чужого взяли. Детдомовского. Порченая кровь, мало ли.

Свекровь узнала последней. Пришла к ним вечером. Встала на пороге. Посмотрела на мальчишку, который сидел на печи и смотрел на неё круглыми глазами.

— Это ещё кто?

— Сын наш, — сказал Пётр. — Виктор Петрович Зотов.

Свекровь молчала. Мальчик тоже. Потом он слез с печи, подошёл к ней и спросил:

— Ты бабушка?

Свекровь постояла. Губы у неё задрожали.

— Бабушка, — сказала она.

И взяла его на руки.

***

Витя Зотов вырос, выучился в техникуме, стал механиком. А в семьдесят пятом году, когда свекровь умирала, она позвала Клаву. Одну. Взяла её за руку.

— Прости меня, Клава, — сказала она. — За Покров.

Клава простила. Она давно простила.