Дошла до Крупской

В двадцать восьмом году Пелагею Мухину, вдову сельского лавочника из Озёрок, лишили избирательных прав. Лавочник — значит, нэпман, значит, эксплуататор. Мужа её к тому времени не было в живых уже три года. Лавку отобрали ещё в двадцать шестом. Пелагея работала в коммуне прачкой. Но в списке лишенцев она стояла. И вместе с ней — её дочь, Анна, пятнадцати лет.

Лишенцам нельзя было учиться дальше начальной школы. Нельзя было в комсомол. Нельзя было на рабфак, в техникум, в университет. Анна окончила семилетку с похвальным листом — лучшая в районе. Учительница говорила, что у неё талант к математике, что ей надо в Казань, в университет. Анну не приняли даже в школу второй ступени. В заявлении стоял штамп: «Лишенка».

Анна ничего не сказала. Стала работать в коммуне, на огороде, вместе с матерью. По вечерам решала задачи из учебника, который ей отдала учительница.

***

Пелагея писала в район. В губернию. Ей не отвечали или отвечали отказом: закон есть закон.

Тогда учительница Анны, Варвара Сергеевна, сказала Пелагее: есть в Москве Наркомпрос. А там — Крупская. Надежда Константиновна. Говорят, она читает письма от матерей. Говорят, помогает. Можно написать.

Пелагея была неграмотная. Письмо написала Варвара Сергеевна. Пелагея поставила крестик.

Ответа не пришло. Ни через месяц, ни через три.

Тогда Пелагея сказала, что поедет сама.

***

Денег на дорогу у неё не было. Она продала свой единственный праздничный сарафан и материнские бусы из янтаря. Коммуна дала справку, что гражданка Мухина П. А. отпущена по семейным обстоятельствам. Варвара Сергеевна дала ей с собой похвальный лист Анны, её тетради с задачами и письмо от себя.

До Москвы Пелагея ехала шесть суток. В общем вагоне, на третьей полке, с узлом под головой.

В Москве она нашла Наркомпрос на Чистых прудах. Спросила у вахтёра Крупскую. Вахтёр засмеялся. Потом перестал смеяться и сказал: приёмная — на втором этаже. Там очередь.

***

Очередь была во весь коридор. Учительницы, матери, старики. С папками, с узлами. Пелагея стояла три дня. Ночевала на вокзале. На четвёртый день её пустили.

Принимала её не Крупская. Женщина-секретарь, пожилая, в пенсне. Она взяла бумаги. Прочитала письмо учительницы. Посмотрела похвальный лист. Потом открыла тетрадь с задачами. Листала долго.

— Это всё сама девочка решала?

— Сама. По вечерам. При лучине.

Секретарь долго молчала. Потом спросила, сколько Пелагея ехала. Пелагея сказала.

— Шесть суток. Ради дочкиной учёбы. — Секретарь сняла пенсне. — Подождите здесь.

Она ушла с тетрадями за дверь. Вернулась через час. С бумагой. С печатью.

— Это письмо в ваш губоно, — сказала она. — Вашу дочь должны принять в школу второй ступени. Без учёта социального положения. Как особо одарённую. Езжайте домой.

Пелагея не умела читать. Но печать она узнала. Она поклонилась секретарю в пояс. До земли.

***

Анну приняли в школу второй ступени в сентябре двадцать девятого. Потом — на рабфак. Потом — в Казанский университет, на физико-математический.

В сорок первом она ушла на фронт. Связисткой. Вернулась майором. Потом — тридцать лет преподавала математику в Казанском авиационном институте. Доцент. Её ученики строили самолёты.

Пелагея Мухина дожила до шестьдесят первого года. Неграмотная до конца жизни. Но каждый раз, когда Анна присылала ей письмо, она брала конверт, долго смотрела на обратный адрес — «Казань, КАИ, кафедра высшей математики» — и говорила соседке: это моя Анютка. Профессорша.