Подписался за Марию

В пятидесятом году к нам в колхоз приехал уполномоченный из района, подписывать на заём. Государственный, обязательный, хоть и считался добровольным. Подписаться надо было на месячный заработок. А то и больше.

Колхозники подписывались. Скрипели зубами, но подписывались. Куда денешься.

А Мария Елисеева не подписалась.

У Марии было четверо, мужа убило в сорок четвёртом, работала она на свинарнике. Денег за трудодни в тот год не дали вовсе, дали зерном, и то по горсти. Мария стояла перед столом в правлении и говорила тихо:

— Мне нечем. У меня детям есть нечего. Я не подпишусь.

Уполномоченный, молодой, в кожанке, побагровел:

— Это саботаж, гражданка. Против государства идёте. Знаете, что за это бывает?

Мария знала. Все знали. Она стояла бледная, но повторяла:

— Нечем мне.

— Даю день. Не подпишетесь — пеняйте на себя.

Вечером в правление зашёл бригадир, Андрей Тимофеевич Гусев, тридцать пять лет, однорукий, с войны. Уполномоченный сидел над списками.

— Елисеева подпишется, — сказал Гусев.

— Ага! Одумалась?

— Она подпишется. Только вычитать будете у меня. Из моего.

Уполномоченный уставился на него.

— Так не положено.

— А ты положи, — сказал Гусев. — Или мне в райком ехать рассказать, как ты вдову с четырьмя детьми под статью подводишь. Мне есть что рассказать, у меня орден Славы.

Уполномоченный подумал и подвинул ведомость. Гусев написал за Марию её фамилию, рядом сумму, а внизу, мелко: «Удерживать с бригадира Гусева А. Т.».

И расписался. Единственной рукой, корявой подписью.

Марии он ничего не сказал. И никому не сказал. И бухгалтерше велел молчать.

Два года из его заработка вычитали Мариин заём. Он ходил в одной гимнастёрке, курил самосад и отшучивался, когда спрашивали, на что копит.

Узнала Мария только в шестьдесят втором, когда облигации стали погашать. Пришла ей бумага: такие-то облигации на ваше имя, получите. Мария пошла в сберкассу, ничего не понимая, — она же не подписывалась. Получила деньги. А бухгалтерша, к тому времени уже на пенсии, на улице ей всё и рассказала.

Мария в тот же вечер пришла к Гусеву. Положила деньги на стол.

— Твои, Андрей.

Гусев посмотрел на деньги, потом на неё.

— Не мои, — сказал. — Облигации на тебя записаны. Твои.

Она стояла долго. Потом села за его стол. А осенью шестьдесят второго они расписались.