Заячью губу зашили

Мой Петя родился в пятьдесят четвёртом с заячьей губой. И с волчьей пастью. Верхняя губа рассечена до носа, и нёбо тоже. Он не мог сосать грудь. Молоко выливалось через нос.

Акушерка в районе посмотрела и сказала мне: не выкормишь. Отказывайся. В доме малютки его хоть в рожок покормят.

Я не отказалась. Я кормила его из ложки. Сцеживала молоко и по капле. Каждые два часа, день и ночь. Полгода.

***

В деревне про Петю говорили всякое. Что это меня Бог наказал. Что я в беременность на пожар смотрела, вот и вышло. Что такой ребёнок — к несчастью.

Муж мой, Иван, ушёл, когда Пете было полтора года. Сказал: не могу на это смотреть. Мне стыдно с ним на улицу выйти.

Я осталась одна. Доярка. С Петей.

Петя рос. Говорить начал поздно и плохо. Звуки через нос, как через трубу. Дети его дразнили: гнусавый, заяц, урод. Он не понимал, за что. Приходил и спрашивал: мам, я урод?

***

В пятьдесят девятом, когда Пете было пять, к нам в деревню приехал фельдшер новый. Молодой, из города. Посмотрел Петю и сказал:

— Это зашивают. В Москве. Есть институт. Там оперируют. Губу и нёбо. Он будет как все.

— Сколько стоит?

— Операция бесплатно. Но нужно направление из области. Поездка. Жить там месяц. Может, два. Может, несколько операций.

Я посчитала. Дорога, жильё, еда — рублей пятьсот старыми. У меня было семьдесят.

***

У меня была корова. Зорька. Кормилица. Без неё — как? Молоко, творог, масло.

Я продала Зорьку. За четыреста рублей. Соседи качали головами: дура Нюрка, корову за урода продала. Мать моя плакала: как жить будешь?

Я сказала: Петя будет говорить как все. Больше мне ничего не надо.

Направление выбивала три месяца. Ходила в райздрав, в облздрав. Сидела в приёмных. Мне говорили: очередь. Мне говорили: в следующем году. Я сидела. Пока главврач в области не вышел сам и не подписал.

***

В Москву мы поехали в феврале шестидесятого. Я никогда не была в городе больше райцентра. Москва меня оглушила. Метро, машины, люди.

В институте Петю положили. Меня — нет. Матерей не клали. Я сняла угол у старухи в Перове. Ездила каждый день, стояла под окнами.

Операций было три. Первая — губа. Вторая — нёбо. Третья — исправить нос.

После первой Петя вышел ко мне в коридор с забинтованным лицом. Посмотрел на меня. И засмеялся. Через бинты.

После третьей бинты сняли. Я смотрела на него и не узнавала. Тонкий шрам над губой. Нос прямой. Губа целая.

— Мама, — сказал Петя. И голос у него был другой. Без трубы.

***

Мы вернулись домой в мае. Без коровы. С тридцатью рублями.

Петя пошёл в деревню. Дети смотрели на него. Не узнавали.

Колька Мухин, который дразнил больше всех, подошёл. Посмотрел. Спросил:

— Ты кто?

— Петька Лаптев, — сказал Петя.

Колька молчал. Потом сказал:

— Иди играть.

***

Корову мне через полгода вернули. Не ту, другую. Купили всей фермой — доярки сложились, кто сколько мог. Привели во двор и сказали: это тебе, Нюра. За Петьку.

Пётр Иванович Лаптев стал диктором на областном радио. Читал новости тридцать лет. Самый чистый голос в области, говорили.

Каждое утро в семь я включала радио. И слушала его.