Подкову ковала Шура

В кузнице колхоза «Победа» до войны работал Матвей Ларионов, а в сорок первом он ушёл на фронт и не вернулся, и кузница стояла запертая два года, пока в сорок третьем председатель не вспомнил, что лошадей ковать некому, а без подков лошадь по зимней дороге не идёт, и что до соседнего колхоза, где кузнец остался, сорок вёрст, и тот берёт за подкову по пуду зерна, которого нет.

Тогда Шура Ларионова, Матвеева дочь, пришла в правление. Ей было семнадцать.

— Я буду ковать, — сказала она.

Председатель, однорукий Тимофей Гаврилович, засмеялся. Потом посмотрел на неё и перестал. Шура была маленькая, худая, в отцовской стёганке, которая висела на ней до колен. Руки у неё были в цыпках.

— Шура, — сказал он мягко. — Это не бабье дело. Молотом там махать — это ж сила какая нужна. Тебя молот перевесит.

— Я с отцом десять лет в кузнице сидела. Мехи качала. Клещи держала. Я знаю, как.

— Знать и делать — разное.

— Дайте попробовать.

Тимофей Гаврилович подумал и отдал ей ключ от кузницы. Не потому что поверил, а потому что другого выхода не было.

***

Над Шурой смеялась вся деревня. Мальчишки бегали к кузнице подглядывать и кричали: Шурка-кузнечиха! Бабы у колодца качали головами: девка с молотом, срам. Старики говорили, что баба у наковальни — к беде, что железо от бабьих рук не закаляется.

Первую неделю у Шуры ничего не выходило. Горн она разжечь сумела — отец учил. Железо нагреть сумела. Но молот, отцовский, на пять килограммов, она поднимала двумя руками, и удар выходил слабый, железо не тянулось, а только мялось. Подкова получалась кривая, толстая с одного конца, тонкая с другого. Она бросала её в угол и брала новую заготовку.

К концу второй недели она поняла, что дело не в силе. Отец бил не сильно — он бил часто и точно, и железо слушалось не удара, а ритма. Шура взяла молот поменьше, на два килограмма, который у отца лежал для мелкой работы. И стала бить часто. Раз-раз-раз-раз, поворот, раз-раз-раз. Железо пошло.

Первую подкову, которая легла как надо, она держала в клещах и смотрела на неё, пока она не остыла. Потом пробила гвоздевые дыры, ровно, по шаблону, который отец вырезал из жести. Потом закалила в бочке, и пар ударил ей в лицо.

***

Первую лошадь ей привели в декабре. Это был колхозный мерин Буран, старый и злой, который брыкался, когда его ковал ещё Матвей. Конюх, дед Евсей, держал его за недоуздок и смотрел на Шуру с сомнением.

— Девка. Он тебе башку разобьёт.

Шура подошла к мерину. Положила ладонь ему на шею. Постояла, как отец стоял, разговаривая с лошадью тихо, без слов. Потом подняла переднюю ногу, зажала между коленями, расчистила копыто, примерила подкову. Прибила. Восемь гвоздей. Загнула концы. Опустила ногу.

Буран стоял смирно. Переступил. Ещё раз. Звякнул новой подковой о мёрзлую землю.

Дед Евсей снял шапку.

***

За ту зиму Шура перековала всех лошадей колхоза. Сорок две головы. Потом из соседних колхозов стали приводить: у них кузнецы тоже были на фронте. Шура ковала с рассвета до темноты. Руки у неё стали как у мужика — широкие, в ожогах, с твёрдыми буграми мозолей.

Над ней больше не смеялись.

В сорок пятом, в сентябре, в деревню вернулся с фронта Никита Рябов, кузнец из соседнего села. Пришёл в «Победу» посмотреть, кто тут куёт, слухи до него дошли. Постоял в дверях кузницы, посмотрел, как Шура работает. Взял одну её подкову с полки. Покрутил в руках. Попробовал на изгиб.

— Добрая, — сказал он. — Кто учил?

— Отец.

— Хороший был мастер, — сказал Никита. И остался.

Они расписались весной сорок шестого. Ковали вдвоём ещё тридцать лет, в одной кузнице. А на воротах кузницы колхоза «Победа» до самого её закрытия висела подкова — первая, которую Шура сковала правильно. Её прибил Никита.