Не дам Мишку

Мишка Кац сидел со мной за одной партой. С первого класса. Это было в Кирове, в пятьдесят третьем, мы были в четвёртом.

Отец у Мишки был врач. Хирург в областной больнице. Он мне в прошлом году аппендицит вырезал. Я его помнил: большие руки, очки, смеялся громко.

В январе по радио сказали про врачей-убийц. Что они травили людей. Евреи. Наша учительница, Анна Фёдоровна, прочитала статью из газеты вслух на уроке.

Через неделю Мишкиного отца арестовали.

***

Мишка пришёл в школу через три дня. Бледный. Сел за парту. Ничего не сказал.

На перемене его окружили в коридоре. Человек десять. Колька Гусев, второгодник, здоровый, впереди.

— Ну что, жид? Твой батя людей травил? Скольких отравил?

Мишка стоял у стены и молчал.

Колька толкнул его. Мишка ударился головой о стену. Колька засмеялся. Другие тоже засмеялись. Кто-то сорвал с Мишки шапку и бросил на пол. Кто-то наступил.

Я стоял в стороне. Мне было страшно. Колька был на голову выше меня.

Мишка поднял глаза. Увидел меня. Ничего не сказал. Просто посмотрел.

***

Я не знаю, что со мной было. Я пошёл к ним. Растолкал. Встал перед Мишкой.

— Не трогай его.

Колька посмотрел на меня.

— Ты чего, Лапин? Ты за жида?

— Его отец мне аппендицит вырезал. Я бы помер. Он никого не травил.

— По радио сказали!

— А мне всё равно, что по радио. Не трогай Мишку.

Колька ударил меня. Я упал. Встал. Он ещё раз ударил. Я опять встал. Нос у меня был в крови. Колька замахнулся третий раз.

И тут кто-то схватил его за руку сзади. Учитель физкультуры, Иван Степанович. Фронтовик, без двух пальцев на левой руке.

— Гусев. В кабинет директора. Остальные — по классам.

***

Вечером дома отец увидел мой нос. Спросил, что случилось. Я рассказал. Про Мишку, про Кольку, про радио.

Отец мой был шофёр, под Сталинградом воевал. Он долго молчал. Потом сказал:

— Правильно сделал.

— Пап, а если Мишкин отец правда травил?

Отец посмотрел на меня.

— Сынок. У меня в роте был санинструктор. Борис Кац. Тоже еврей. Он меня из воронки вытащил под Сталинградом. Под огнём. Шесть часов тащил. Я весил на сорок кило больше. Я про евреев сам знаю. Без радио.

***

На следующий день отец пошёл со мной в школу. К директору. Сказал, что если его сына или Кацева сына ещё тронут, он придёт уже не к директору, а в райком. Как фронтовик.

Директор был испуганный. Покивал.

Мишку больше не трогали. Не все со мной разговаривали, но не трогали.

***

В апреле пятьдесят третьего по радио сказали, что врачи невиновны. Мишкиного отца выпустили. Он пришёл в школу за Мишкой. Худой, без очков — очки разбили на допросе. Стоял в коридоре.

Мишка подвёл его ко мне.

— Пап. Это Витька. Он за меня дрался.

Мишкин отец посмотрел на меня. Узнал. Положил руку мне на плечо.

— Аппендицит, — сказал он. — Помню.

***

Мы с Мишкой дружили всю жизнь. Он стал хирургом, как отец. В девяностом уехал в Израиль. Звал меня в гости двадцать лет. Я приехал в две тысячи десятом. Он встретил меня в аэропорту. Обнял. Потом отвёл в сторону и показал на свой нос. Кривой.

— Помнишь? Это Колька Гусев. А твой тоже кривой? Покажи.

Мы стояли в аэропорту и смеялись, два старых дурака. А его внук смотрел и не понимал.