Добавки дам

Ирина Лапшина работала раздатчицей в столовой районной больницы и в ноябре шестьдесят шестого года заметила мужика, который ел кашу так, будто не ел неделю. Он сидел в углу, худой, небритый, в застиранной больничной пижаме, и, доев, смотрел на её окошко раздачи такими глазами, что Ирина, не удержавшись, крикнула через всю столовую:

— Что, дядя, добавки хочешь?

— Хочу, — сказал он сразу, не подумав и секунды.

Он съел вторую тарелку, потом третью, медленнее. Потом встал, отнёс посуду к окошку и сказал «спасибо» так тихо, будто стеснялся самого себя.

Звали его Игнат Семёнович Кулебин, ему было пятьдесят два года, и привезли его из Устья, деревни на том берегу реки, за сто сорок километров, с давлением, которое уже не сбивалось таблетками. Жил он с матерью, восьмидесяти шести лет, которая из избы не выходила. Жена от него ушла в город ещё в пятидесятом, с детьми, и детей он с тех пор почти не видел, только алименты отсылал, исправно, до копейки. Навещать его в больнице было некому.

Ирине было тридцать три. Мужа у неё не было никогда. Был один, женатый, давно, — она про него не вспоминала. Жила с матерью, Валентиной Ивановной, в двухкомнатной квартире в новом доме у райкома, мать работала в райисполкоме и считала, что дочь у неё засиделась, но что лучше засидеться, чем выйти за кого попало.

С того дня Ирина каждый раз, видя, что Кулебин доел, говорила ему: «Подходите, Игнат Семёнович, добавки дам». Две соседки по столу шушукались и хихикали. Ирина им сказала однажды, громко: к вам каждое воскресенье ездят, сумками носят, а к нему некому. Соседки замолчали.

Через неделю Кулебин спросил, нельзя ли ему починить сломанные стулья, которые валялись в углу столовой. Через три дня из десяти стульев семь стояли у столов. Через две недели он починил в столовой кран, который тёк два года, и проводку в раздаточной, которая искрила. Ирина смотрела, как он работает, — медленно, аккуратно, руки у него были большие и спокойные, — и думала, что сначала приняла его за старика, а он, когда побрился, оказался совсем не старый.

***

Выписали его в середине декабря. Ирина подсела к нему за столик в последний обед и сказала, глядя прямо в глаза:

— Игнат Семёнович, у меня дома розетки вываливаются и кран течёт. Не посмотрите? Я заплачу.

Он посмотрел. Розетки, кран, стиральную машину, дверцу серванта, где стоял мамин хрусталь. Денег не взял. Ирина накормила его борщом, а за борщом он рассказывал про мать, про Устье, про то, как переправа по реке ходит только с утра, а зимой по льду, и как он печёт хлеб сам, потому что магазин возит раз в неделю. Ирина слушала и понимала, что ни один мужчина за всю её жизнь не рассказывал ей про хлеб.

Валентина Ивановна пришла с работы вечером, застала его на кухне и сказала Ирине в коридоре, не понижая голоса:

— Это кто? Деревенский? Ира, ты в своём уме? Ему за пятьдесят. Он за пропиской пришёл. За квартирой. Это за версту видно.

Кулебин слышал. Он встал, поблагодарил за борщ, надел куртку и ушёл. Ночевать на автостанции.

Утром Ирина прибежала туда, но автобус до переправы уже ушёл.

***

Две недели Ирина не разговаривала с матерью. Валентина Ивановна говорила ей, что она дура, что в тридцать три года пора головой думать, что найдут ей кого-нибудь приличного, из райкома, из райпо, хоть вдовца. Подруга Оксана приводила знакомого — инженера с маслозавода, в костюме. Ирина ушла из-за стола в середине чая.

В столовой больницы теперь ни у кого не было таких голодных глаз. Ирина всё равно говорила своё «кому добавки?», и всё равно оглядывалась на угловой стол.

На третьей неделе она пошла в больничную регистратуру и выписала себе из карточки его адрес. Деревня Устье, улица Береговая, дом девять.

Перед Новым годом, тридцатого декабря, она взяла три дня за свой счёт. Напекла пирогов: с капустой, с картошкой, с рыбой. Уложила в сумку. Матери оставила записку на столе: «Мама, я в Устье. Не ищи».

***

До переправы она доехала на попутном молоковозе. Река уже встала, но лёд был ещё молодой, тонкий, по нему ходили только местные и только пешком. Паромщик, старик в тулупе, сказал ей, что машины пустят через неделю, а ей лучше ждать.

— Мне надо сегодня, — сказала Ирина.

— Женщина, тут километр. Лёд у полыньи трещит. Ты ж городская. Провалишься — кто тебя доставать будет?

— Покажите, где ходят.

Старик долго на неё смотрел. Потом вздохнул, взял багор и сказал: иди за мной. След в след.

Они шли километр. Лёд под ногами то гудел, то потрескивал, и в одном месте, возле тёмной промоины, старик остановился и сказал: тут стой, жди, — и простучал багром, и обошёл, и махнул. Ирина шла за ним, прижимая к груди сумку с пирогами, и не чувствовала ни холода, ни страха, только как бьётся сердце.

На том берегу паромщик показал рукой: Береговая — вон, третья изба с краю.

***

Игнат колол дрова во дворе. Он услышал, как скрипнула калитка, обернулся и уронил колун.

Ирина стояла у калитки в городском пальто и вязаной шапке, с сумкой, с мокрыми до колен ботами. Нос красный, щёки красные.

— Я вам пироги привезла, — сказала она. — Маме вашей. С рыбой она ест?

Игнат подошёл к ней. Взял у неё сумку. Потом взял её за руки, холодные, и стоял, не говоря ни слова.

Из избы выглянула старуха, маленькая, в платке.

— Игнаша, это кто там?

— Это Ирина, мама, — сказал Игнат. — Повариха из больницы. Я тебе говорил.

Старуха посмотрела на Ирину. На её мокрые боты. Потом на реку за её спиной.

— По льду пришла? — спросила она.

— По льду.

Старуха перекрестилась.

— Ну, тогда заходи, дочка. Раз по льду.

***

Расписались они в феврале шестьдесят седьмого в Устьинском сельсовете. Ирина уволилась из больницы и пошла поварихой в устьинскую школу. Мать её, Валентина Ивановна, на роспись не приехала. Приехала летом, на второй день после того, как Ирина родила дочь. Перешла реку на пароме. Посидела у кроватки. А потом вышла во двор, где Игнат строгал люльку, и долго стояла рядом молча. И сказала:

— Хлеба мне дай. Своего. Ира пишет, ты сам печёшь.

Он дал.