Адрес на мешке

Мама сказала: «Таня, ты теперь за старшую». Это было ещё на Ладоге, когда их везли по льду в кузове грузовика и под колёсами хлюпало, потому что стоял апрель и лёд местами уже покрылся водой. Таня тогда подумала, что она и так старшая: ей одиннадцать, а Вовке три. Но мама сказала это как-то по-новому, и Таня запомнила.

Потом был поезд. Не настоящий, с полками, а товарный, с нарами и с печкой-буржуйкой посередине. На станциях к вагону подходили женщины в белых халатах, давали по куску хлеба и по кружке горячего. Таня кормила Вовку сама: мама не могла. Мама больше спала.

На мамином вещевом мешке сбоку была нашита белая тряпочка, а на ней химическим карандашом написано: «Кировская обл., Котельничский р-н, д. Сухоборье, Беловой Анне Ивановне». Мама пришила её ещё в Ленинграде. Тётя Нюра была мамина сестра. Таня её никогда не видела.

— Если что, — сказала мама в поезде, — вам туда. Она письмо получила. Она ждёт.

Таня не спросила, что значит «если что». Она и так знала: если отстанут от поезда.

На пятый день мама не проснулась. Таня трясла её за плечо, а плечо было холодное и твёрдое, как доска. Тётенька с соседних нар взяла Таню за руку, отвела в сторону и сказала: «Не смотри, деточка». Таня и не смотрела. Она смотрела на Вовку, который спал, обняв мамин мешок.

На станции маму вынесли из вагона. Тане дали подержать мамину руку напоследок, но рука была уже чужая.

Потом пришла женщина в шинели, с тетрадкой.

— Фамилия?

— Савельевы.

— Родственники есть?

— Тётя. Вот. — Таня показала тряпочку на мешке.

Женщина записала. Потом сказала другой женщине — не Тане, а поверх Тани, как через пустое место:

— Малыша в дом малютки. Девочку в детдом, в Слободской. Родню потом запросим.

Таня поняла не всё. Но слово «потом» она поняла. И что дом малютки — одно, а Слободской — другое.

Ночью, когда в зале ожидания все спали вповалку на полу, она подняла Вовку, надела на него мамину кофту, взвалила на спину мамин мешок с тряпочкой и вышла.

***

Как они доехали, Таня потом помнила кусками.

Помнила тамбур товарного вагона, куда их пустили солдаты, и усатого солдата, который дал Вовке кусок сахару, а Тане — свою шапку, потому что уши у неё побелели. Помнила станцию Котельнич и тётку с бидоном, которая показала рукой: Сухоборье вон туда, по большаку, вёрст пятнадцать, а там спросишь.

Помнила большак. Снег местами сошёл, а местами лежал, и в колеях стояла вода. Валенки промокли через час. Вовку она несла на спине, на мамином мешке, как на седле. Вовка был тяжёлый и не плакал, и Таня думала, что он хороший, что он понимает. Он не плакал до самого вечера.

Ночевали в какой-то деревне, у бабки, которая ничего не спросила, а налила обоим горячей воды с сушёной морковью и уложила на печь.

Утром бабка сказала:

— До Сухоборья ещё восемь вёрст. Дойдёшь?

— Дойду, — сказала Таня.

***

Дом тёти Нюры стоял на краю, с высоким крыльцом. Во дворе на верёвке висело бельё: детские рубашки, штанишки, ещё штанишки. Таня посчитала — четыре разных размера. Значит, у тёти Нюры четверо. И Таня вдруг поняла, что это много. Что если ещё их с Вовкой, будет шестеро.

Пока они шли через двор, она повторяла про себя то, что придумала ещё на большаке. Чтобы не сбиться.

Дверь открылась. На пороге стояла женщина в мужском пиджаке, худая, с маминым носом. Лицо у неё сделалось сначала белым, а потом сердитым — так Тане показалось.

— Ты… — сказала женщина. — Ты Таня? Лидина?

Таня сняла со спины Вовку, потом мешок и показала тряпочку.

— Мама умерла, — сказала она. — В поезде. Это Вовка. Тётя Нюра, вы его возьмите. Он маленький, он ест мало. Он и не плачет почти. А я в детдом пойду, я большая. Меня можно в детдом.

Тётя Нюра ничего не ответила. Она села прямо на ступеньку крыльца, будто у неё подломились ноги, и закрыла лицо руками. Таня решила, что тётя сердится. Что даже Вовку не возьмёт.

Из-за забора выглянула соседка в платке.

— Нюр, это они? Господи. Дошли… А ты ж сегодня опять на станцию собиралась. Третью неделю ведь ходишь, Нюра. Каждый день, туда и обратно тридцать вёрст…

Тётя Нюра отняла руки от лица. Лицо было мокрое.

— Каждый поезд встречала, — сказала она Тане. — Каждый. Лида написала, что едете. А какой поезд, не написала.

Она встала и взяла Вовку на руки, и Вовка, который не плакал два дня, вдруг заревел на всю улицу, громко и обиженно, как ревут только дома.

— Детдом, — сказала тётя Нюра. — Ишь, придумала. Иди в избу. Валенки снимай, ноги поглядим.

***

В избе было тесно и пахло хлебом. Не настоящим, с лебедой, но хлебом. С печи на Таню смотрели четыре головы. Самая маленькая спросила:

— Мам, это кто?

— Двоюродные ваши, — сказала тётя Нюра. — Таня и Вовка. Подвиньтесь.

Головы подвинулись.

Вечером тётя Нюра отпорола от маминого мешка тряпочку с адресом. Таня испугалась. А тётя Нюра разгладила тряпочку на столе ладонью и положила за икону.

— Пусть тут лежит, — сказала она. — Больше не понадобится.

Там Таня её и нашла через сорок лет, когда хоронили тётю Нюру. Тряпочка пожелтела, химический карандаш расплылся, но буквы ещё читались.