Двенадцать пионеров

Это у нас в Заболотье было, в Белоруссии, летом сорок первого. Мне бабушка рассказывала, а ей — её мать, Аксинья Гурская. Я всё запомнила.

В июне в километре от Заболотья стоял пионерский лагерь. Минский. Дети с заводов, девяносто человек. Двадцать второго июня утром над лагерем пролетели немецкие самолёты. К вечеру вожатые увезли на машинах всех, кого смогли. Машин было три. Двенадцать детей не поместились. Вожатая, молоденькая, сказала им: ждите, за вами вернёмся.

Не вернулись. Двадцать шестого в Заболотье вошли немцы.

***

Двенадцать городских детей, от восьми до тринадцати лет, пришли в деревню из пустого лагеря на третий день. Голодные, в пионерских галстуках, в сандалиях. Стояли у колодца и не знали, куда идти.

Деревня боялась. Немцы были за рекой, в райцентре. Говорили, что за укрывательтво — расстрел. А тут — пионеры. В галстуках. Из Минска. Половина — с еврейскими фамилиями.

Бабы стояли у заборов и смотрели. Никто не подходил.

Подошла Аксинья Гурская. Вдова. Сорок лет. У неё своих было трое.

Она посмотрела на детей. Потом сказала:

— Галстуки снимите. Сейчас же. И в колодец бросьте.

Дети сняли. Бросили.

— А теперь — за мной.

***

Аксинья привела их к себе. Двенадцать. Плюс своих трое. Пятнадцать детей в одной избе.

Ночью она сидела с ними на печи и учила. Как звать себя по-новому. Как говорить по-деревенски. Ривку назвала Раей, Лёву — Лёнькой, Мишу Каца — Мишкой Козловым. Учила креститься. Учила говорить «бульба», а не «картошка». Учила, что они её племянники из Гомеля, погорельцы.

А утром пошла по дворам.

***

Она заходила в каждый дом. Говорила одно и то же:

— Мне двенадцать не прокормить. Возьми двоих. Скажешь — родня.

Сначала отказывали. Боялись. Потом Нюра Мухина взяла двоих. Потом Клава Зотова — одного. Потом дед Евсей — одного, мальчишку постарше, в подпаски.

Через неделю двенадцать минских детей жили в девяти домах Заболотья. И у каждого была деревенская фамилия, деревенская родня и деревенская история.

***

В сентябре в Заболотье пришли полицаи. С ними немецкий офицер. Искали коммунистов, евреев, окруженцев. Ходили по дворам со списком.

Зашли к Аксинье. Пересчитали детей. Шестеро. Трое своих, три «племянника».

Полицай, из соседнего села, Кузьма, остановился у Раи. Чернявая, кудрявая, глаза большие.

— А эта чья?

— Моя, — сказала Аксинья. — Сестрина. Из Гомеля.

— Какая-то не наша.

— Отец цыганской крови был. Беглый.

Кузьма смотрел. Рая стояла у печи и молчала. Аксинья стояла рядом.

— Перекрестись, — сказал Кузьма Рае.

Рая перекрестилась. Справа налево. Как учили.

— «Отче наш» читай.

Рая прочитала. Без запинки. Две недели Аксинья учила её по ночам.

Кузьма плюнул и ушёл.

***

Двенадцать минских пионеров прожили в Заболотье три года. До освобождения, до июля сорок четвёртого. Все двенадцать выжили. Из тех, кого увезли на машинах в первый день, — не все: одна машина попала под бомбёжку на дороге.

После войны за ними приехали. Родители. Не за всеми. За восемью. Четверых не забрал никто — родители погибли. Эти четверо остались в Заболотье. Выросли в тех домах, где прятались.

Рая — Ривка Шапиро — уехала в Минск в сорок пятом с матерью. Стала врачом. Каждое лето, сорок лет подряд, приезжала в Заболотье. К Аксинье. А после Аксиньиной смерти — на её могилу.

В восемьдесят девятом году Аксинью Гурскую признали Праведником народов мира. Посмертно. Документ привезла Рая. Повесила в сельском клубе. Он там и висит.