Папку на Валаам не отдал

Папка вернулся с войны без обеих ног. Выше колена. В сорок пятом. Мне было пять.

Он ездил на тележке. Доска с четырьмя подшипниками, и две деревянные колодки в руках — отталкиваться от земли. Так он и ездил по Кирову. По рынку, по вокзалу. Просил. Пел под гармошку. Мама работала на швейной фабрике. Папка добывал, сколько мог.

Он пил. Не сильно. Но пил. Мама плакала. Потом перестала.

Я его любил. Он сажал меня к себе на тележку и катал по двору. Пел мне «Землянку». Рассказывал про Днепр, где ему оторвало ноги.

***

В пятьдесят первом мне было одиннадцать. Летом по городу пошли слухи. Что инвалидов-«самоваров» — безногих, безруких — убирают с улиц. Забирают. Увозят куда-то. На север. На остров. Валаам.

Говорили: чтобы город не позорили. Чтобы иностранцы не видели.

Я видел, как забирали. На вокзале. Подъехала машина, крытая. Двое в форме. Взяли дядю Колю, который пел у входа. Он кричал. Его положили в кузов, как мешок. Тележку бросили.

Я прибежал домой. Папка сидел во дворе на своей тележке. Курил.

— Пап. Там забирают. Безногих. На вокзале дядю Колю.

Папка посмотрел на меня. Потушил папиросу.

— Знаю, — сказал он.

***

Ночью я слышал, как они говорили с мамой. Тихо.

Мама плакала. Папка говорил: может, и лучше. Там кормят. Там уход. Я вам обуза. Ты одна с ним будешь легче.

Мама сказала: не пущу.

Папка сказал: а кто тебя спросит?

***

Утром я не пошёл в школу. Я пошёл к соседу, деду Ермолаю. Он был плотник. У него был сарай.

— Деда. Можно в твоём сарае папку спрятать?

Дед посмотрел на меня.

— От кого?

Я рассказал.

Дед долго молчал. Потом сказал:

— Сарай мал. Подпол у меня есть. Сухой. Тащи.

***

Мы с мамой перетащили папку к деду Ермолаю в тот же вечер. В подпол. Он лежал там, на сене, неделю. Мама носила ему еду. Я сидел наверху, у люка, и делал уроки. Чтобы ему было не скучно, читал вслух.

А потом пришли. К нам. Двое в форме. С бумагой. Спросили: Гусев Пётр Иванович здесь проживает? Инвалид войны?

Мама сказала: уехал. К брату. В деревню.

Они посмотрели в комнату. На пустой угол, где стояла тележка — я её спрятал. Ушли.

***

Через неделю дед Ермолай поднял люк. Сказал папке:

— Петро. Ты так всю жизнь в подполе не пролежишь. Давай я тебе мастерскую сделаю. Сапожную. Тут, в сарае. Будешь сидеть, обувь чинить. Тебе ноги для этого не нужны. Руки целы.

Папка смотрел на него снизу.

— Я сапожничать не умею.

— Научу, — сказал дед Ермолай. — Я умею. Год, и будешь лучше меня.

***

Папка стал сапожником. В дедовом сарае. Потом у нас во дворе. Чинил обувь всей улице. Пить бросил — некогда стало. И руки заняты.

Машины за инвалидами ходили по Кирову ещё два года. За папкой не пришли ни разу. Его не было на улице. Он был в сарае. Работал.

Я вырос. Стал инженером. Когда мне было двадцать пять, папка сшил мне сапоги на свадьбу. Хромовые. Лучшие в городе, говорили. Я их и сейчас храню.

А на Валаам я съездил в восемьдесят девятом. Когда разрешили. Там было кладбище. Без крестов, без имён. Холмики в траве. Я стоял там и думал: вот тут лежал бы мой папка. Если бы не дед Ермолай. И не подпол.