Стол вынесли на улицу

Свадьбу Тони Гребневой и Миши Лаптева играли в июле пятьдесят пятого, в доме жениха. Дом был лучший в деревне: отец жениха, Фёдор Ильич, председательствовал в колхозе девятый год.

Столы накрыли в горнице и в сенях. Холодец, пироги, гусь. Из района приехал инструктор райкома товарищ Кравцов, сидел по правую руку от председателя.

Тоня сидела в белом платье и в фате из марли, перешитой из маминой занавески. Мамы у неё не было с сорок девятого. Отца — с сорок восьмого: увезли за то, что на собрании сказал про трудодни «на палочки не проживёшь». Семь лет ни письма.

«Горько» кричали в третий раз, когда в дверях встал человек.

Ватник, кирзачи, мешок через плечо. Седой. Лицо серое.

Тоня поднялась.

— Папа…

Стало тихо. Кравцов поставил рюмку. Фёдор Ильич медленно поднялся.

— Это кто?

— Гребнев, — сказал человек. — Иван. Отпустили по пересмотру. Я прямо со станции. Сказали, дочь замуж выходит.

Фёдор Ильич вышел из-за стола, взял его под локоть. Говорил тихо, но слышали все:

— Иван… Ты пойми. Райком за столом. Тебе сюда нельзя. Посиди пока в сарае, тебе туда вынесут. После поговорим.

Иван кивнул, будто другого и не ждал. Повернулся к двери.

— Папа, стой.

Тоня взяла со стола две тарелки. Положила холодца, пирога, гусиную ногу. Взяла бутылку.

— Тоня, сядь, — сказал Фёдор Ильич. — Не позорь.

— Я не позорю, Фёдор Ильич. Я с отцом посижу.

Она вышла на улицу. У ворот лежали два чурбака и доска — Миша с утра натаскал на дрова. Тоня положила доску на чурбаки. Сняла фату и постелила вместо скатерти. Поставила тарелки.

— Садись, папа.

Сели. На улице. Невеста в белом и мужик в ватнике. Иван ел медленно, будто боялся, что отнимут.

В доме молчали. Потом скрипнула лавка.

— Мишка, ты куда? — шикнула мать жениха.

Миша не ответил. Вышел, сел рядом с Тоней. Налил тестю.

— Здравствуйте, Иван Степанович. Я Михаил. Муж.

Потом вышел гармонист Лёнька, сел на крыльцо и растянул меха. Потом вышла Тонина крёстная, тётя Шура, с пирогами. Потом мужики вынесли лавку. Потом вторую. Потом бабы, переглядываясь, понесли стол — целиком, со скатертью и с холодцом.

Через полчаса в горнице остались Фёдор Ильич и товарищ Кравцов. Сидели над гусем.

Кравцов покашлял:

— Неудобно как-то, Фёдор Ильич. Народ на улице, а мы тут.

— Неудобно, — согласился Фёдор Ильич.

Посидел ещё. Потом взял свою рюмку и графин и вышел. Подошёл к Ивану. Тот встал.

— Сиди, — сказал Фёдор Ильич. — Сиди, Иван. Ну… сват.

И налил ему сам.

Гармонь играла до рассвета. Стол простоял у ворот до обеда: убирать было некому, все спали. А фату-скатерть Тоня так и не отстирала от холодца. Хранила с пятном.