Тётя, ты кто?

Мама уехала, когда мне было четыре. Я этого почти не помню. Помню только, что она кашляла. Ночью, долго. А потом пришла машина с красным крестом, и маму увезли.

Папа сказал: мама болеет. Её лечат далеко. Она вернётся.

Меня отвезли к тёте Нюре, папиной сестре, в соседнее село. У тёти Нюры было трое своих, и я стала четвёртой. Тётя Нюра была добрая, громкая, пахла хлебом. Я спала с её Танькой на одной кровати. Я звала её мамой Нюрой. Потом просто мамой. Она не поправляла.

Это было в пятьдесят пятом году. Я узнала потом, что мама лежала в туберкулёзном санатории. Два года.

***

Когда мне было шесть, в августе, к тёте Нюре во двор вошла женщина. Худая, в сером пальто, хотя было тепло. С чемоданом.

Я играла с Танькой в песке. Женщина остановилась у калитки и смотрела на меня. Долго. Я подумала, что она хочет купить яйца, к тёте Нюре часто приходили за яйцами.

— Тётя, ты кто? — спросила я.

Женщина поставила чемодан на землю. Лицо у неё стало странное, как будто она сейчас упадёт.

Из дома выбежала тётя Нюра. Увидела женщину. Охнула. Подбежала, обняла её.

— Валечка! Вернулась.

А потом повернулась ко мне.

— Галя, это мама твоя. Иди, обними маму.

Я не пошла. Я спряталась за Таньку. Я не знала эту женщину. Моя мама была тётя Нюра.

***

Вечером меня увели домой. В наш дом, который стоял через речку. Там было холодно и пахло пустотой. Папа затопил печь. Женщина ходила по комнатам и трогала вещи.

Я плакала всю ночь. Звала маму Нюру. Женщина сидела у моей кровати, но не трогала меня. Только говорила тихо:

— Галенька. Я понимаю. Я понимаю.

Утром я убежала. Через речку, к тёте Нюре. Тётя Нюра привела меня обратно.

Я убегала ещё три раза.

***

Женщина — мама — не ругалась. Не плакала при мне. Она делала другое.

Она пекла мне блины. Каждое утро. Тётя Нюра блинов не пекла, у неё было некогда. А у мамы были блины, тонкие, с маслом. Я сначала не ела. Потом съела один. Потом два.

Она шила мне платье. Голубое, с карманом в виде яблока. Я не хотела его надевать. Она повесила его на стул и не настаивала.

Она пела. По вечерам, когда думала, что я сплю. Тихо, какую-то песню про ласточку. Я лежала и слушала. И что-то во мне, очень далёкое, будто вспоминало эту песню.

***

В октябре я заболела. Корью. Лежала в жару, мне было плохо. Мама сидела рядом три ночи. Я помню её руку на лбу, прохладную. Помню, как она поила меня из ложки. Помню, как в бреду я позвала:

— Мама…

И не знала, кого зову.

А она наклонилась и сказала:

— Я тут, Галенька. Я тут.

И запела. Про ласточку.

Я открыла глаза и посмотрела на неё. И вдруг вспомнила. Не умом, а как будто телом. Эту песню, эту руку, этот запах. Из той жизни, до машины с красным крестом. Я была маленькая, и она так же сидела, и так же пела.

— Мама, — сказала я ещё раз. И теперь знала, кого зову.

***

Я выздоровела к ноябрю. Надела голубое платье с карманом-яблоком и пошла с мамой через речку к тёте Нюре. Тётя Нюра увидела нас и заплакала. А я сказала ей:

— Мама Нюра, а у меня теперь две мамы.

Тётя Нюра засмеялась сквозь слёзы.

Так и было. Две мамы. Всю жизнь. Когда я выходила замуж, обе сидели рядом, во главе стола. А когда я родила дочку, назвала её Валентиной-Анной. Через дефис. Обе были крёстными.