Кровь сдавала за хлеб

Мама сдавала кровь. Я узнала об этом в сорок седьмом, когда мне было десять.

Мы жили в Кирове, в бараке. Мама работала на фабрике. Отец погиб. Нас трое: я, Колька семи лет, Танька четырёх.

В сорок седьмом был голод. Карточки отменили только в декабре, а до этого — пайка. Маленькая. На троих детей не хватало.

Мама уходила по вторникам рано утром. Возвращалась к обеду. Бледная. Ложилась на кровать. Лежала час. Потом вставала и шла на смену.

А в тот вечер приносила хлеб. Целую буханку. Иногда — сахар. Иногда — масло.

Я спрашивала: мам, откуда?

Она говорила: дали на работе. Премия.

***

В октябре мама упала. Прямо у плиты. Колька закричал. Я побежала за соседкой.

Соседка, тётя Шура, привела маму в чувство. Посадила. Посмотрела на её руку. На сгибе локтя. Там были следы. Много. Тёмные точки. Старые и новые.

Тётя Шура посмотрела на маму.

— Аня. Ты сколько раз уже?

Мама молчала.

— Аня. Сколько?

— Каждую неделю, — сказала мама тихо. — С весны.

Тётя Шура села на табуретку.

— Аня. Каждую неделю нельзя. Ты же помрёшь. Раз в два месяца можно. Не чаще.

— А дети что есть будут?

***

Я поняла. Мне было десять. Донорам давали паёк. Хлеб, сахар, масло. И деньги. Мама ходила на станцию переливания каждую неделю. Под разными фамилиями — своей, девичьей, сестриной. Чтобы не узнали, что часто.

Мама отдавала кровь, чтобы мы ели.

***

Тётя Шура пошла на станцию переливания. Сама. Я не знаю, что она там говорила. Но маму больше не принимали. Сказали: ваша кровь нам больше не нужна, Сорокина, у вас гемоглобин как у покойника.

Мама плакала. Говорила: что теперь будет?

А через неделю в нашу дверь постучали. Пришёл мастер с маминой фабрики. И бригадир. И три женщины из её цеха.

Они принесли мешок картошки. Полмешка муки. Банку жира.

Мастер сказал:

— Анна Петровна. Мы узнали. Цех решил. Каждую получку — по рублю с человека. Вам. Пока голод не кончится. Нас сорок восемь человек в цеху. Это сорок восемь рублей в месяц. Больше вашей крови.

Мама сидела и не могла говорить.

***

Цех помогал нам до лета сорок восьмого. Потом стало легче.

Мама прожила до восьмидесяти. На сгибе левого локтя у неё всю жизнь были белые точки. Шрамы.

Я стала врачом. Гематологом. Когда ко мне на станцию переливания приходят доноры, я всегда смотрю на их локти. И если вижу слишком много свежих следов — разговариваю. Спрашиваю, зачем. Почти всегда ответ один: дома дети.