Написала на двери: тиф

Мне было двенадцать, когда немцы пришли за мной. Это было в сорок втором, в мае, в нашей деревне под Брянском.

Немцы собирали молодёжь для отправки в Германию. На работы. Остарбайтеров. Брали с четырнадцати лет, но если высокий — и раньше. Я был высокий. Мама это знала.

Накануне староста ходил по дворам со списком. Остановился у нашей калитки. Посмотрел на меня. Что-то записал.

Мама видела.

***

Ночью она меня разбудила.

— Петя. Вставай. Слушай меня.

Она дала мне выпить что-то горькое, из бутылки. Какой-то травяной отвар. Сказала: тебе станет плохо, будет жар, ты потерпи. Потом взяла кусок угля из печки и чем-то натёрла мне лицо. И грудь. Потом намазала на кожу какую-то кашицу, от которой пошли красные пятна. Жгло ужасно.

— Мам, что это?

— Тиф у тебя, Петя. Понял? Сыпной тиф. Ты лежишь и стонешь. И больше ничего.

А потом она взяла краску — у нас в сарае была банка известки, — вышла и написала на двери, большими буквами, по-русски и по-немецки, как в листовках видела: «ТИФ. TYPHUS».

***

Утром пришли немцы. Двое солдат и староста. Постучали.

Мама открыла. Стояла в дверях. Сказала:

— Тиф. Сын больной. Три дня уже.

Солдат посмотрел на надпись на двери. Отступил на шаг. Староста заглянул в избу.

Я лежал на печи. Весь мокрый, горячий, — от того отвара меня колотило по-настоящему. Лицо в красных пятнах. Я стонал. Мне не надо было притворяться.

Староста подошёл к печи. Посмотрел на меня. Я видел его лицо. Он был наш, из соседнего села. Иван Кочетков. Его все знали.

Он смотрел на меня долго. Потом на маму. Потом на пятна. Я думал — сейчас поймёт.

Он отошёл. Сказал немцам по-немецки:

— Тиф. Ja. Тиф.

Немцы ушли быстро. Не оглядываясь.

***

Я пролежал на печи три недели. Мама каждый день подновляла надпись на двери. И пятна мне подкрашивала, когда сходили. Немцы обходили наш дом стороной. Даже за курами не заходили.

Из нашей деревни в тот раз увезли двадцать шесть человек. Ребят и девчонок от тринадцати до двадцати. Вернулись после войны девять.

***

Старосту Кочеткова после войны судили. Мама пошла на суд. Встала и рассказала про тиф. Что он видел. Что он понял. Что он сказал немцам «Ja».

Ему всё равно дали десять лет. Но не расстреляли.

А надпись на нашей двери так и осталась. Мама её не стёрла. Дверь эту, когда дом перестраивали в шестьдесят восьмом, я снял и поставил в сарай. Буквы почти стёрлись. Но если присмотреться, читается: «ТИФ».