Через фронт за сыном

В сентябре девятнадцатого года Пелагея Сорокина, сорока лет, вдова, из деревни Кривцово Тамбовской губернии, узнала от раненого красноармейца, вернувшегося домой без ноги, что её сын Иван, восемнадцати лет, мобилизованный красными весной, лежит в тифозном госпитале в Воронеже, и что госпиталь этот — на той стороне. Воронеж только что взяли белые, казаки Шкуро. Между Кривцовым и Воронежем было сто сорок вёрст и линия фронта, которая каждую неделю ходила то туда, то сюда.

Красноармеец сказал, что в тифозных госпиталях у белых красных не лечат. Что их или бросают, или… он не договорил.

Пелагея собралась в ту же ночь.

***

Она взяла с собой мешок: хлеб, сало, бутыль самогона, иконку, чистое бельё для сына. И три николаевских червонца, которые муж зашил ей в подол ещё перед германской войной и которые она берегла на смерть. Надела мужнин армяк. Повязала самый старый платок, чтобы выглядеть старухой.

Шла она пешком, обходя дороги, лесом и полями. Ночевала в стогах. В деревнях спрашивала, где стоят красные, где белые. Один раз её остановил красный разъезд, проверили мешок, отпустили. Другой раз белый, казаки. Казачий урядник взял у неё самогон и сало и сказал: езжай, мать, за сыном. Не объяснил почему. У него, может, тоже был сын.

На пятый день она вошла в Воронеж.

***

Город был полон белых. Госпиталь стоял в бывшей гимназии. У ворот — часовой. Пелагея сказала, что пришла за сыном. Часовой спросил фамилию, пошёл узнавать. Вернулся и сказал: красноармейцы во флигеле во дворе, их не лечат, только воду дают. И что ей туда нельзя.

Пелагея достала из подола червонец. Положила часовому на ладонь.

Он оглянулся и пропустил.

***

Во флигеле на полу, на соломе, лежали двадцать человек. В тифу, в жару, в бреду. Воняло так, что Пелагея задохнулась на пороге. Кто-то стонал. Кто-то уже не двигался.

Ивана она нашла по рукам. Руки у него были отцовские, большие, с кривым мизинцем на левой — в детстве сломал, упав с крыши. Лицо она не узнала: высохшее, тёмное, с запёкшимися губами.

Она села рядом с ним на солому. Достала чистую рубаху. Переодела его. Он не открыл глаз. Потом достала из мешка бутыль с водой, которую берегла, и стала поить его с ладони.

Она пробыла во флигеле три дня. Поила, обтирала, кормила размоченным хлебом. Не только Ивана — всех, до кого дотягивались руки. Санитар из белых, старый, сначала гнал её, потом махнул рукой и стал приносить ей воду.

На третий день у Ивана спал жар.

***

Обратно они шли девять дней. Пелагея вывела его ночью через тот же двор, отдав часовому второй червонец. Иван шёл, опираясь на её плечо, потом не мог идти, и она тащила его на себе, потом снова шёл. В одной деревне их пустили на неделю в баню, и Пелагея выхаживала его там, пока он не смог идти дальше.

В конце октября они вошли в Кривцово. Иван весил сорок килограммов. Пелагея — ещё меньше.

Третий червонец Пелагея не потратила. Он так и остался у неё в подоле. А Иван выжил, пережил Гражданскую, Отечественную, вернулся с неё в сорок пятом подполковником. И всю жизнь рассказывал детям и внукам одну и ту же историю: как в девятнадцатом году открыл глаза на соломе во флигеле, и над ним было лицо матери, и он подумал, что умер.